Шрифт:
Лев Толстой
Анна Каренина (1877)
Часть ПЕРВАЯ
I
Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья
несчастлива по-своему.
Все смешалось в доме Облонских. Жена узнала, что муж был в связи с
бывшею в их доме француженкою-гувернанткой, и объявила мужу, что не может
жить с ним в одном доме. Положение это продолжалось уже третий день и
мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи, и
домочадцами. Все члены семьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла в их
сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более
связаны между собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских. Жена не
выходила из своих комнат, мужа третий день не было дома. Дети бегали по
всему дому, как потерянные; англичанка поссорилась с экономкой и написала
записку приятельнице, прося приискать ей новое место; повар ушел еще вчера
со двора, во время обеда; черная кухарка и кучер просили расчета.
На третий день после ссоры князь Степан Аркадьич Облонский - Стива, как
его звали в свете, - в обычный час, то есть в восемь часов утра, проснулся
не в спальне жены, а в своем кабинете, на сафьянном диване.. Он повернул
свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана, как бы желая опять заснуть
надолго, с другой стороны крепко обнял подушку и прижался к ней щекой; но
вдруг вскочил, сел на диван и открыл глаза.
"Да, да, как это было?
– думал он, вспоминая сон.
– Да, как это было?
Да! Алабин давал обед в Дармштадте; нет, не в Дармштадте, а что-то
американское. Да, но там Дармштадт был в Америке. Да, Алабин давал обед на
стеклянных столах, да, - и столы пели: Il mio tesoro, и не Il mio tesoro, а
что-то лучше, и какие-то маленькие графинчики, и они же женщины", -
вспоминал он.
Глаза Степана Аркадьича весело заблестели, и он задумался, улыбаясь.
"Да, хорошо было, очень хорошо. Много еще там было отличного, да не скажешь
словами и мыслями даже наяву не выразишь". И, заметив полосу света,
пробившуюся сбоку одной из суконных стор, он весело скинул ноги с дивана,
отыскал ими шитые женой (подарок ко дню рождения в прошлом году), обделанные
в золотистый сафьян туфли и по старой, девятилетней привычке, не вставая,
потянулся рукой к тому месту, где в спальне у него висел халат. И тут он
вспомнил вдруг, как и почему он спит не в спальне жены, а в кабинете; улыбка
исчезла с его лица, он сморщил лоб.
"Ах, ах, ах! Ааа!.." - замычал он, вспоминая все, что было. И его
воображению представились опять все подробности ссоры с женою, вся
безвыходность его положения и мучительнее всего собственная вина его.
"Да! она не простит и не может простить. И всего ужаснее то, что виной
всему я, виной я, а не виноват. В этом-то вся драма, - думал он.
– Ах, ах,
ах!" - приговаривал он с отчаянием, вспоминая самые тяжелые для себя
впечатления из этой ссоры.
Неприятнее всего была та первая минута, когда он, вернувшись из театра,
веселый и довольный, с огромною грушей для жены в руке, не нашел жены в
гостиной; к удивлению, не нашел ее и в кабинете и, наконец, увидал ее в
спальне с несчастною, открывшею все, запиской в руке.
Она, эта вечно озабоченная, и хлопотливая, и недалекая, какою он считал
ее, Долли, неподвижно сидела с запиской в руке и с выражением ужаса,
отчаяния и гнева смотрела на него.
– Что это? это?
– спрашивала она, указывая на записку.
И при этом воспоминании, как это часто бывает, мучала Степана Аркадьича
не столько самое событие, сколько то, как он ответил на эти слова жены.
С ним случилось в эту минуту то, что случается с людьми, когда они
неожиданно уличены в чем-нибудь слишком постыдном. Он не сумел приготовить
свое лицо к тому положению, в которое он становился перед женой после
открытия его вины. Вместо того чтоб оскорбиться, отрекаться, оправдываться,
просить прощения, оставаться даже равнодушным - все было бы лучше того, что
он сделал!
– его лицо совершенно невольно ("рефлексы головного мозга", -
подумал Степан Аркадьич, который любил физиологию), совершенно невольно
вдруг улыбнулось привычною, доброю и потому глупою улыбкой.
Эту глупую улыбку он не мог простить себе. Увидав эту улыбку, Долли
вздрогнула, как от физической боли, разразилась, со свойственною ей
горячностью, потоком жестоких слов и выбежала из комнаты. С тех пор она не
хотела видеть мужа.
"Всему виной эта глупая улыбка", - думал Степан Аркадьич.
"Но что же делать? что делать?" - с отчаянием говорил он себе и не
находил ответа.
II
Степан Аркадьич был человек правдивый в отношении к себе самому. Он не
мог обманывать себя и уверять себя, что он раскаивается в своем поступке. Он
не мог теперь раскаиваться в том, что он, тридцатичетырехлетний, красивый,
влюбчивый человек, не был влюблен в жену, мать пяти живых и двух умерших
детей, бывшую только годом моложе его. Он раскаивался только в том, что не
умел лучше скрыть от жены. Но он чувствовал всю тяжесть своего положения и