Шрифт:
День был какой-то серый и мокрый – больше про него ничего нельзя было сказать. А в магазине в молочном отделе стояла длинная очередь. Мне надо было купить две бутылки кефира и один плавленый сырок за пятнадцать копеек.
В отделе работали две продавщицы. Они по очереди, дожидаясь друг друга, взвешивали на весах сыр, масло, сметану и одновременно отпускали штучные товары. Им было неудобно вдвоем за одним прилавком и тесно среди ящиков с молочными пакетами, бутылками кефира и ряженки. К тому же обе продавщицы были толсты и неповоротливы.
Мне было некуда спешить, но подобная организация труда действовала мне на нервы.
– Послушайте! – не выдержал я, достояв почти до конца очереди. – Разве можно так безалаберно работать! Неужели нельзя, ей-богу, чтобы одна из вас отпускала штучные товары, а другая взвешивала на весах?
– Эх! Образованный вроде человек, а как вы с женщинами разговариваете. Стыдно! – заметила одна из продавщиц и укоризненно посмотрела на меня.
– А вы на нас не орите! – тут же прекратила торговлю и тотчас же набросилась на меня вторая продавщица. – Мы без вас знаем, как нам работать! Подумаешь, учитель какой нашелся! Да я вам за такие слова вообще не отпущу! Все слышали, как вы нас оскорбили. Сам ты дурак очкастый, понял?!
Очередь недовольно зашумела. Всем хотелось скорее отовариться.
– Слушай, ты, кончай ругаться! – отчетливее всех произнес за моей спиной мужской бас. – Дома на жену ворчать будешь. А вы, мамаша, давайте отпускайте очередь. Некогда тут!
– А чего он людей оскорбляет! – продолжала возмущаться вторая продавщица.
Я с досады выбросил чек и ушел из очереди, так и не получив кефира и плавленого сырка.
Я вышел из магазина и встал в очередь к табачному киоску.
– Двадцать два часа. Почти сутки, – произнес сзади меня высокий мужской голос.
Я обернулся и увидел перед собой низенького мужчину неопределенного возраста с густой курчавой шевелюрой и длинным заостренным носом.
– Да, ровно двадцать два часа, – повторил незнакомец и приветливо улыбнулся.
– Вы это мне?
– Увы, вам.
– Простите, не понял?
– А я вам сейчас объясню. Я просто хочу сказать, что ваш диалог с продавщицей стоил вам двадцать два часа жизни.
– Ах вот как!.. Может быть, вы и правы. Нервные клетки, говорят, не восстанавливаются, – учтиво ответил я, хотя, если откровенно, мне хотелось послать этого востроносого комментатора по весьма определенному маршруту.
– А знаете, ведь ей этот диалог ничего не стоил, – продолжал курчавый. – Я имею в виду продавщицу. Ни одной минуточки!
Незнакомец неприятно захихикал. В это время подошла моя очередь. Я купил пачку сигарет и направился в кулинарию; жена заказала мне шестьсот граммов бефстроганова.
В кулинарии была длинная очередь, и я, поколебавшись, встал в нее.
– Более того, я допускаю, что она, напротив, прибавила себе лишние минуты жизни. За счет, так сказать, деятельной разрядки. К сожалению, я лишен возможности проводить положительный замер, но убей меня Бог, если я ошибаюсь.
Я обернулся. Незнакомец, который заговорил со мной у табачного киоска, стоял позади меня.
«Вылитый псих!» – подумал я.
– Вы даже не представляете себе, – продолжал тем временем курчавый, – как болезненно иногда люди реагируют на, казалось бы, самые пустячные жизненные эпизоды. Ну вот хотя бы сегодня, за полчаса до того, как вы вступили в диалог с продавщицей, я наблюдал за тем, как одна женщина, купив два десятка яиц по рубль тридцать, случайно разбила их. Знаете, сколько ей это стоило?
– Два шестьдесят, очевидно.
– Да нет, я не о деньгах! – сердито взмахнул рукой мой собеседник. – Я о другом. Знаете, сколько она на этом потеряла часов, жизнечасов?
Я недоверчиво молчал.
– Не знаете! Так я вам скажу: она потеряла девятнадцать, без малого девятнадцать дней жизни. Представляете?! Почти три недели! Это же грандиозно!
Очередь двигалась медленно. Я подумал, что беседа с этим чудаком может скрасить мне томительное ожидание, и поэтому спросил:
– Скажите, а откуда вы берете такие точные цифры?
– Очень просто. Я провожу измерения и получаю искомый результат.
– А-а, понятно, – сказал я и поспешил отвернуться от незнакомца, чтобы не рассмеяться ему в лицо.
– Нет, вам не может быть понятно. Это вы так сказали, чтобы не обидеть меня. Я же знаю, что вы меня принимаете за сумасшедшего.
– Ну что вы! – воскликнул я и подумал: «Типичный шизофреник».
Мой собеседник улыбнулся.
– Ладно, не стану вам долее морочить голову. Вот мой аппарат. Я дал ему свое имя – «Аппарат Фогельмана». Взгляните-ка.
Он достал из кармана пальто небольшую пластмассовую коробочку, по своему внешнему виду напоминавшую портативный радиоприемник, но со стрелочным индикатором вместо шкалы настройки.
– Вот с помощью этого довольно примитивного аппарата я и произвожу измерения потери жизнечасов, – сказал Фогельман.
– Ах вот как!
– Я навожу аппарат на измеряемый объект, – невозмутимо продолжал курчавый, – и смотрю на стрелку индикатора. Она мне и сообщает искомую величину. Видите, в данный момент стрелка показывает двадцать два часа. Это ваша потеря. То есть аппарат сообщает мне, что в течение последних трех часов вы потеряли двадцать два жизнечаса. По прошествии же трех часов с момента потери прибор уже не сможет обнаружить ее, так как энергия, выделенная в пространство разрушенными нервными клетками, исчезнет. Понятно?
– Простите, не совсем… Вы говорите, например, что энергия исчезает, – придрался я к первому, что пришло в голову. – Послушайте, но ведь даже пятикласснику известно, что энергия не может исчезать. Она лишь переходит из одной формы в другую. Ведь так?
– Нет, не так. Она исчезает, и бесследно. Понимаете?
– Нет, не понимаю. – Я засмеялся.
– Вообще-то это, конечно, трудно понять, – сказал Фогельман и засмеялся вслед за мной.
– А как вам удалось зарегистрировать энергию нервной клетки? Что это за энергия? – спрашивал я, стараясь придать своему голосу серьезный тон.