Чтение онлайн

А теперь… Теперь дело было сделано!

Барышня Дакс закрыла глаза, чтоб лучше представить себе эту аллею, где только что решилась ее судьба.

С закрытыми веками она видела сумеречный пейзаж. Деревья простирали осенние ветви. Почва усеяна желтыми и белыми листьями. Потом ее плечи задрожали под мягкой лаской обнимавшей их руки. И бесконечно нежный голос прошептал восхитительную фразу. «Разве вы не знаете, что вы красивы?»

Стул скрипнул от движения барышни Дакс. Истома разлилась по всему ослабевшему телу.

И все тот же голос звучал сквозь шум в ушах: «Разве вы не знаете?.. Разве вы не знаете, что вы больше чем красивы, что вы соблазнительны, чудесны и что все мужчины, и даже я, мечтают о вас, однажды увидев вас?»

Внезапно охваченная сильной дрожью, барышня Дакс вскочила. Кровь билась в висках. Она пошатнулась. Видение еще кружилось в ее голове. Вытянув перед собой руки, она прошла несколько шагов и коснулась стекла зеркального шкафа.

Теперь было уже совсем темно. Барышня Дакс повернула выключатель. Комната осветилась. В зеркале отразилось немного побледневшее лицо, легкая синева под глазами, «и чистый лоб, и детские щеки, и чувственный рот, и стройный стан, и круглая шея».

Барышня Дакс очень долго глядела на себя. Улыбка приоткрыла ее губы. Заблестела влажная белизна зубов.

Как бы завороженная собственным отражением, барышня Дакс приблизилась к нему. И ее глаза, оказавшись слишком близко от зеркала, перестали видеть себя.

Тогда она задрожала от головы до пят. Она бурно втянула воздух в грудь, прошептала дважды: – Меня любят. Любят…

И, прижавшись всем телом к зеркалу, она ощутила, в том самом месте, где отражался ее рот, форму и вкус своего поцелуя.

В центре городской суеты, на людной улице, под ярким светом фонарей и перед сверкающими витринами магазинов шелковых товаров Фужер недовольно остановился.

В течение четверти часа он шел следом за той особой, которую повстречал в парке. Он даже пробовал говорить ей по дороге обычные в таких случаях любезности. Потом, внезапно, когда светящийся электричеством мост сменился более темными набережными, новоявленный жених барышни Дакс вспомнил, что ему уже не подобает больше ухаживать у всех на виду за дамой, которой он не имел чести быть представленным.

И он решительно сделал пол-оборота.

Все равно! Вечер обещал быть мрачным. Завтра – в день действия, другими словами – в день битвы, некогда будет скучать. Но как убить время до завтрашнего дня?

Густая толпа прохожих теснилась на тротуаре. Почтенный буржуазный папаша, волочивший за руку упиравшегося бутуза, толкнул Фужера и даже не извинился, всецело занятый маленьким крикуном.

– Вот увидишь, – ворчал он, – вот увидишь, скажу ли я маме…

И Фужер насмешливо подумал:

«Вот и я буду таким по воскресным дням».

Ему захотелось остаться одному. Он повернул в первую же поперечную улицу – улицу старого Лиона, узкую между рядами высоких домов. Пробило семь часов. Перед ним было окно ресторанчика, занавешенное белою занавескою. Фужер открыл дверь, сел за столик и заказал обед.

От обеда мысли его не сделались менее мрачными. Он вышел, некоторое время бродил по улицам и вовсе не преднамеренно снова попал на набережную, совсем безлюдную в эту темную пору.

И он рассеянно пошел вдоль Роны, как вдруг его задумчивость была прервана необычной встречей. Случайно подняв глаза на фонарь, он увидел в шести футах от земли довольно прилично одетого человека с цилиндром на голове, и человек этот лез вверх по чугунному столбу. В изумлении он остановился; незнакомец чрезвычайно вежливо приветствовал его, величественно сняв шляпу.

– Послушайте, сударь, – сказал Фужер, – что вы делаете там наверху, простите за нескромность?

– Сударь, – отвечал тот, – с вашего разрешения, я ищу театральный билет, который я имел несчастье как-то потерять.

Голос был чрезвычайно сладкий, а нос – малиновый. Фужер усмехнулся и не удивлялся больше.

– Черт возьми, – сказал он. – Чрезвычайно досадная потеря. Но вы действительно в ней уверены? Вы повсюду искали, сударь? Я подразумеваю – на всех ли фонарях набережной?

– Увы, сударь, нет, – был ответ. – Их слишком много!

Сказав это, человек вдруг соскользнул с фонаря наземь, упал и снова встал, не без труда.

– Я отказываюсь от этого, – сказал он самым что ни на есть мрачным тоном. – И так как моя неудача отныне вполне безнадежна, я брошусь вот сюда, в воду.

И он сделал вид, будто собирается перелезть через высокий парапет.

– Не делайте этого, сударь, – сказал живо Фужер. – Самоубийство – спорт, давно вышедший из моды. Кроме того, подумайте хорошенько, умоляю вас, неужели вы намерены утопиться в воде, когда на свете столько вина?

– Черт побери! Вы правы, – отвечал незнакомец, сразу же соглашаясь, – вы, сударь, правы и вы мудрец. Разрешите мне преклониться здесь перед вами, как ни недостоин я. Ваше имя не Пифагор или Платон? Или вы, быть может, ученик Парменида божественного? Все это начинало забавлять Фужера.

– Вы оказываете мне много чести, сударь, – отвечал он. – Но я только скромный дипломат, из самых неизвестных, и меня зовут Бертраном, к вашим услугам.

Незнакомец поклонился вторично.

– Это я, сударь, ваш покорнейший слуга. Меня звать Панталоном, если только это имя не оскорбляет вашего слуха. И мое ремесло – быть астрологом, хиромантом, карикатуристом и праздношатающимся. Сверх того, я имею претензию на философию и по мере сил стараюсь следовать заветам нашего общего учителя, Ноя.

Он в третий раз поклонился.

– Несмотря на это, – продолжал он, став мрачным, – моя философия сегодня вечером подверглась жестокому испытанию. Моя сегодняшняя потеря огорчает меня много больше, чем вы можете себе представить. И я напрасно пытался только что утопить мое горе в четырех бутылках бургундского, правда разбавленного.

Он мрачно умолк.

– Сударь, – сказал Фужер, – я понимаю вашу справедливую горесть и сочувствую ей. Но разве беда непоправима? Вы потеряли театральный билет; этот билет, вероятно, не единственный, и я полагаю, что мы сможем достать в кассе другие билеты.