Бесы в погонах
Шрифт:
– Вот… козел… этот Якубов! – теряя окончания слов, прерывисто выдохнул Санька. – И ведь… вышел, гад, на свободу… в тот же день! Почему так бывает, батюшка?
«Дотащить бы тебя!» – сокрушенно подумал отец Василий. Кровь приостановилась и уже не хлестала этими жуткими толчками, но все еще шла, и весьма обильно. Он закрепил ремень, взвалил Саньку на плечо и бегом помчался в райбольницу – мешкать было нельзя.
– Ну, я его достану! Клянусь! – прохрипел Санька.
Он еще пытался что-то сделать, как-то сползти на асфальт, чтобы пойти самому, но силы покидали его ежесекундно.
«Не дотащу!» – внезапно перепугался отец Василий.
– Я… этих козлов! Мочить!.. Мочить…
Он совсем уже терялся… И только одна мысль преследовала молодого лейтенанта и выходила из него словами вместе с кровью и жизнью: «Мочить!»
И тогда священник заговорил:
– Саша! Ты должен его простить! – задыхаясь от быстрого бега, в три приема выдохнул он.
– Почему?
– Я боюсь, – честно признал священник. – Если я не успею, ты отдашь душу сегодня же…
– Да? – как-то вяло удивился Санька. – Но я должен… мочить…
Лейтенант уже не был целиком здесь.
– Ты не должен уходить с этой мыслью! – заорал отец Василий и прибавил ходу, рассекая случайно попадающиеся парочки, как крейсер лед, пополам. – Нельзя этого! Понимаешь?!
– Он козел… – вяло, как неживой, возразил Санька. – Мочить… Какой яркий свет!.. Мочить…
Он уже «переходил».
– Он Катькин брат! – заорал священник. – Прости его! Постарайся, Сашка! Нельзя так уходить! Прости его!!!
– Брат?! – встрепенулся Санька и вдруг тихо засмеялся и обмяк.
Отец Василий зарычал от переполняющих его чувств и прибавил скорости. Он не был уверен, что Санька успел осознать всю важность момента смерти! Слишком все быстро! Слишком…
Когда он притащил Саньку в больницу, лейтенант РУБОПа был белым как мел и совершенно бесчувственным. К ним тут же подбежали санитары, подхватили парня на руки, куда-то потащили, а священник, пачкая полы и стены Санькиной кровью, метался то к гардеробщице, то к санитарке, то к дежурному врачу и все добивался от них, где главврач, словно Костино личное присутствие могло хоть что-нибудь изменить.
– Да вызовите вы к нему Константина Ивановича! – не выдержал наконец дежурный хирург. – Работать же мешает!
И отец Василий как-то сразу пришел в себя и понял, что сделал все, что мог, и остальное зависит уже не от него.
Он заставил себя выйти на улицу, постепенно восстановил дыхание и попытался думать логически. Следовало как можно быстрее сообщить об инциденте Макарычу или хотя бы дежурному по РОВД и, конечно же, отмыться и переодеться. Отец Василий отер кровь с наручных часов и покачал головой: и помыться, и переодеться к службе он уже не успевал.
– Привет, Мишаня, – по привычке назвал его мирским именем подошедший сзади главврач.
– Здравствуй, Костя, – не оборачиваясь, откликнулся священник.
– Тебя этот, Мальцев зовет… Говорит, срочно.
– Живой?! – резко повернулся к другу отец Василий.
– Пока не совсем, – улыбнулся Костя. – Но шансы у него прекрасные. Кость не задета. Кровь уже вливаем; утром будет как огурчик.
Священник торопливо прошел вслед за Костей и, не в силах удержать себя, кинулся в операционную. Парня уже зашили и теперь переливали ему кровь.
– Константин Иванович! – укоризненно протянул хирург. – Что за бардак?! Ну неужто я вам буду объяснять правила?! Чего вы его притащили?! Это же операционная, а не морг…
– Помолчи, Боря, – дружелюбно одернул подчиненного Костя.
Отец Василий подошел ближе. Санька был в сознании, хотя сконцентрировать взгляд ему удавалось с трудом.
– Батюшка…
– Да, Саша.
– Не говорите Макарычу.
– Не говорить?
– Да. Не надо. Я сам с «этим» поговорю. Как мужик с мужиком… Нельзя нам с Катькой с этого начинать. Вы понимаете?
Отец Василий понимал. Весь его опыт говорил о том же: с такого события, как это, совместную жизнь начинать нельзя. А следствие и суд в отношении брата невесты – это полный крах всех дальнейших планов на благополучный и счастливый брак. Тут Санька был прав на двести процентов.
– Я вас очень прошу, не говорите… – повторил Санька и прикрыл глаза. – Очень…
В РОВД позвонил дежурный врач, уже после операции. Но отец Василий не стал дожидаться визита следователя, а отнес пропитанные кровью рясу, подрясник и прочее одеяние в больничную прачечную, прошел вслед за Костей в душевую и через полчаса уже надевал привезенную шофером главврача от Ольги новую рясу, чтобы еще через четверть часа начать-таки вечернюю службу. Пусть и для тех немногих, кто его дождался.
Он стоял перед тяжелейшим моральным выбором: рассказать или не рассказать. Отец Василий ничего не обещал Саньке. Более того, понимание того, что нервный, весь в отца, Сережа может на этом не остановиться, только подстегивало священника к исполнению гражданского долга.
Но он не мог относиться к Сереже только как к преступнику, да и обещание Саньки самостоятельно поговорить с будущим шурином «по-мужски», а значит, не вовлекая слепую Фемиду в поход по минному полю семейных отношений, показалось ему достаточно мудрым. Гораздо более мудрым, чем предсмертное устремление безостановочно «мочить этих козлов».
И когда следователь все-таки нашел его в храме, очень оперативно, не более чем через полчаса после звонка из больницы, отец Василий был готов ответить на любой вопрос, кроме главного: «Кто?»
– Мы обнаружили на месте преступления черный капроновый чулок, – напряженно смотря отцу Василию прямо в глаза, домогался следователь. – Неужели вы не запомнили его лица?
– Так уже вечерело… – пожимал плечами священник.
– Не так уж и темно было, – возражал следователь.
– Все произошло так быстро… – виновато опускал очи долу отец Василий, и следователь яростно вздыхал и начинал все сначала.