Чтение онлайн

Исходная посылка было абсолютно незамысловатой: в космосе все парит в воздухе, там очень трудно есть и пить. Впоследствии я так и не смог сказать, было ли выступление Стейси — странный сплав пантомимы и танца — выше моего понимания, или же то, что я увидел, не несло в себе никакого скрытого смысла: стерильно-белые декорации — интерьер не то больницы, не то космического корабля. Тарелки, выскальзывающие из рук. Предметы, повисавшие над головой — так, что до них невозможно дотянуться. Розовая «космическая» пища, которую она выдавливала себе в рот из подвешенной к потолку пластиковой бутылки.

За один вечер я досыта наелся современным искусством, поэтому вместо того чтобы направить стопы в переполненный музейный бар, бросил вызов сильному снегопаду и прошел пару кварталов до ближайшей забегаловки.

По телевизору, висевшему (опять!) под самым потолком, показывали старый сериал под названием «Выше нос!», который, будто в насмешку, подчеркивал всю убогость этого заведения: невнятное пиво, безликие стены «под дерево»… обслуживающий персонал, словно только-только сдавший экзамены на право обслуживать клиентов — широкие улыбки, буравящие взгляды. Создавалось впечатление, будто здесь все нарочно устроено так, чтобы убедить вас: ничего дурного в этих стенах не произойдет, да и произойти не может. Стоит ли удивляться, что люди вокруг практически ничего не пили.

Дверь распахнулась, и в помещение ворвался поток холодного воздуха. Я оглянулся через плечо и увидел Стейси Чавес.

Когда она подошла к стойке, я указал на экран телевизора — спарринг Келси Граммер и Реи Перлман — и произнес, обращаясь к ней:

— Кстати, в Рио в магазинчиках, торгующих купальниками, крутят запись «Девушки из Ипанемы». Причем без перерыва.

Ей потребовалось лишь пару секунд, чтобы вспомнить меня.

— Вы видели мое шоу? — спросила она.

— Я видел ваше шоу.

— Вам оно не понравилось.

Я удивленно пожал плечами:

— А оно должно было мне понравиться?

Стейси Чавес шутливо замахнулась на меня.

Я уже почти привык к ее худобе, все спокойно воспринимая и мысленно добавляя то, чего недоставало взгляду. Лицо, а не обтянутый кожей череп. Мне тотчас показалось, что я его уже где-то видел. Лицо с крупными чертами, придававшими ей сходство с хищной птицей, скорее поражающее взгляд, чем красивое. Не из тех, которые хочется поцеловать. Типично телевизионное лицо — в меру выразительное, чтобы оживить сплющивающий эффект телеобъектива, в меру симметричное, чтобы не вызывать отвращения.

— Я гуляла, шла от Саутгемптон-роуд к Блумсбери. Вы вообще-то знаете Лондон? — поинтересовалась Стейси. — Я прошла мимо одного из тамошних заведений — «Вирджиния Вульф: гамбургеры, кебабы, гриль».

— А где ваш водитель? — вопросом на вопрос ответил я.

— В отеле. Мы с ней не любовницы.

— А что, у кого-то появляется такое впечатление?

— У людей порой возникают дурные мысли.

Я прихватил с собой пачку оставшихся от Феликса сигарет — думается, у него немалый их запас — и предложил ей закурить.

— Помню эти сигареты, — говорит она. — Африканские?

— Они самые.

— Я когда-то пробовала курить такие в Мозамбике.

Может, я когда-то встречал ее именно в Мозамбике? Нет, если бы встречал, то наверняка запомнил бы. Истина оказалась куда банальнее. Она рассказала, что участвовала в съемках документального фильма, посвященного проблеме противопехотных мин. И тут я вспомнил, что видел Стейси по телевизору ровно год назад, когда валялся на кровати в своем гостиничном номере в Глазго, опустошая мини-бар в ожидании звонка Ника Джинкса. Этот вечер точно не из тех, о которых хочется вспоминать с особой нежностью. Хотя, возможно, именно поэтому ее образ запечатлелся в моей памяти.

Мы немного поговорили о Чикаго. Стейси рассказала мне, что спланировала свое турне таким образом, чтобы выкроить время для юридических тяжб по поводу оставшегося после матери наследства.

— Маме было всего сорок шесть, — пояснила она. Судя по всему, ей надо было с кем-то поделиться наболевшим.

Я слушал ее — или, вернее, делал вид, что слушал, потому как в эти минуты меня одолевали собственные проблемы, — и чуть позже был вознагражден приглашением на обед в ресторан, о котором Стейси узнала через интернет.

Приглашение показалось мне неуместным. Во-первых, разница в возрасте: как-никак мне уже под шестьдесят. Во-вторых, меня смущала взаимосвязь двух несовместимых вещей: Стейси и пищи. Ее пальцы, сжимавшие рюмку с виски, были серыми и узловатыми в суставах. Руки — тощие как спички, рукава вязаной кофты болтались на них, как на проволоке. Зато она постаралась расписать заведение так, чтобы я не мог устоять.

— Там подают «Комету Галлея».

— «Комету Галлея»?

— Джин с мартини. Но лично я предпочитаю «Сверхновую».

— А это что такое?

— Водка с мартини. Только у них оливку начиняют сыром с плесенью.

— Боже!

Короче, она меня уломала. Тем же вечером, мы — бывшая старлетка и ее немолодой кавалер — вошли в ловелловский ресторан в Лейк-Форест по покрытой ковровой дорожкой лестнице.

У нижней ступеньки лестницы нас радушно приветствовал невысокого роста, но атлетически сложенный человек. Желание поиздеваться над памятной космической дребеденью и новомодной винной картой испарилось само собой. Передо мной стоял живой Джеймс Ловелл, ветеран легендарного полета «Аполлона-8» и бесславного — «Аполлона-13».

Несколько лет назад на экраны вышел фильм Рона Ховарда с Томом Хэнксом в роли Ловелла. Я смотрел его во время одного из моих долгих перелетов, правда, точно не помню, когда именно. По словам Стейси, местный люд валом валит сюда не столько ради того, чтобы отведать современной американской кухни, которой их потчует Джей, сын космонавта, сколько в надежде встретить здесь его прославленного отца. Ловелл, со своей стороны, пару раз в неделю показывается в заведении, дабы не разочаровывать поклонников.