Бутора

Места наши топкие. Болота клюквой прошиты. A где нет хляби болотной, там песок. Белый гриб полянами кружит. Телом чист. Не сирота — в бору вырос.

Хлебопашеством у нас не прокормишься. Не те земли. Ну, народ наш издревна и ремесленничал. В Вахнове у нас свои рудознатцы были, кузнецы, угольщики, плотники, столярного дела мастера. Поделки в Весь Егонскую на ярмарки спроваживали. До Петра, кота-петербургского, в наших северных глухих лесах да болотах мужик вздохнуть мог. Платьем да сахаром хвалиться не стану, а жили справно. Конечно, если чарке не кланялись. Моя-то история еще до усатого клубок свой раскрутила.

Из хороших лучшим был столяр прозвищем Бутора. Наверное, и фамилию мастер имел, а его все "бутора" да "бутоpa" — упрям очень, фамилия-то и забылась. Ох, и столяр был! Чисто творец!

Часто как бывает — ум с глупостью под руку ходит. Достигнет мастер в своем ремесле тайная тайных, возгордится. Вот и Бутора хворь эту подцепил. Не мог терпеть не только, чтобы ему поперешничали и прекословили, но и любое несогласие. Справедливости стал чуждаться. Пробовали его другие мастера усовестить. Куда там!

Тут беда и приключилась.

Каждый год брал столяр двух парнишек в подмастерья. То из своей деревни, а то и со стороны. Учил пилу, молоток держать. Большинство науки не выдерживало. Сбегали. Воткнут слово невпопад, мастер за кнут. А силой был не обижен.

И в то лето родители двоих востроглазых привели. В мастерской мальчишки, как увидели инструмент да вдохнули запах ремесла, так кинулись Бутору ни с того ни с сего благодарить:

— Спасибо, дяденька!

Мастер растрогался:

— Что вы, робята?!

К столу пригласил:

— Сядем за богову ладонь, повечеряем. Голодны, чай?

Понятно, парнишки не отказались.

Утром к делу приступили. Одному мастер задание дал доски к верстаку подносить и место, где брать, указал. Да местом-то и ошибся, снебрежничал. Другому оттаскивать велел. Работают. Столяр пилит, строгает, с мерками сверяется. Мальчишки усердствуют.

Тут он оплошку-то и заметь. И не поставил ее себе в укор. На подмастерье взвалил.

— Ты, — кричит, — болотный комар, пошто мне сосну волочёшь? Для этого заказа береза рублена.

Парнишка отвечает:

— Виноват, дяденька. Только вы сами место указали.

— Место, да другое.

— Да нет, — говорит мальчишка, — то самое. Вон и веник в углу. Вы, дяденька, возле веника мне брать сказывали.

— Веник — ложь, — кричит столяр. — Веник перенести можно. Да и не мой голик. Мои пышные. Не по три вицы вязаны. Я такого худосочного голика своим признавать не стану.

— Да…

— А не перечь. Сегодня голик подменил. Завтра… Что завтра, змееныш? На третье число… А не перечь! Под кнут — и вон.

Выпорол обоих. И выгнал.

Два дня поворчал Бутора:

— "Веник", — болтают. Ишь, умники!

Да делать нечего, подмастерье брать надо. Вот он и решил — взять совсем дурней. Чтобы, значит, тише воды. Таких окрест было двое — Онисим и Архипка.

Батьки поначалу не хотели своих недокунков в ученье отдавать: известно, глупого каждый обидит. Но Бутора обещал ежемесячное жалованье помощникам, а медные деньги по канавам не растут, они и согласились.

Наш мастер гоголем заходил. Улыбки с лица не спускает. Только заметили соседи, что улыбчивость эта вроде как драгоценная серьга в мочке у нищей бабы. А Бутора упрям. Деньги подмастерьям исправно платит. И твердит:

– Давно таких ладных подлетов в оборот не брал. Послушные да солощие. Уминают больше Степанидовой коровы. Что пеструшка не доест и то дожуют.

Соседку у столяра Степанидой звали.

Действительно, Онисим и Архипка послушные на удивление. Забудет мастер сказать: "Начнем, пожалуй!" — к работе не притронутся. Не от лени. Не догадаются, что делу час пробил.

Не скажет: "Довольно, робята!" — жди беды, особенно, если у дурня в руках пила. Полверстака отмахает.

Мастер в сердцах плюнет. Но промолчит.

Не покажешь, который уже раз на дню, Онисиму либо Архипке: вот ручка у молотка, она потому прозывается не оглоблей и не кичигою, что за нее покрепче, инструмент держать надобно, — он деревом по гвоздю долбит. А сам за железо ухватился. И ничего не попишешь — старается.

У столяра такое усердие слезу вышибало. Но упорствует Бутора, в деревне за беседой щедро похвалой учеников осыпает. Мужики, понятно, поддакивают, а верить — ни-ни.

В Череповце у мастера тетка жила. Это нынче Череповец город, и не из мелких, а в ту пору деревней был. Справил мастер тетке гостинец- шкатулку под пуговки. И послал Онисима да Архипку отнести. Наказал:

— Дорогой — длинно. Тропками ступайте, короче выйдет.

Архипка взял котомку с гостинцем и харчем. И они пострекотали — лесом да по тропинке.

В чащу вошли, пообвыклись. Идут, не спешат. По листу березовому оторвали пожевать: горчинки захотелось. А то встанут и смеются. Красоте какая душа не откликнется!

Шли они, шли — и притомились. Известное дело, хоть против воли куда идешь, хоть в удовольствие, а усталость свое возьмет. Решили Онисим и Архипка перекусить. Они тропинке и объясняют:

– Постой у куста, покуда мы отдохнем.

Сели, расположились. К стежке спиной, к болоту грудью. Огурцом нахрустывают.

Вдруг Онисим возьми и оглянись. Зашумел:

— Убежала! Убежала!

Архипка спрашивает:

— Кто?

— Да тропка.

— Ой!!!

И кинулись догонять.

Кричат:

— Поймаем — прибьем.

Только куда там поймать — ноги коротки. Пропотели, на тропу озлились:

— Вот еще! Станем мы бегать. Напрямки лесом поскачем. Про котомку с гостинцем не вспомнят. Пустыми идут. А лес все реже, мхи да ржавая водица все чаще. Влево ли, вправо ли возьмут — под ногой топко. Заплутали…