Черный дневник
Шрифт:
И он смотрел.
Прямо на нее.
Своим безжизненным мутным взглядом.
Настоящий мертвец.
– Вика!
Из тарелки на нее смотрит отрубленная окровавленная голова с немигающим взглядом.
– Вика! Скорее!
Девушка не может пошевелиться. Страх сковывает ее тело. Она стоит и не может вздохнуть.
– Ну Вик! Скорее!
– Что?
– Ты что, глухая, что ли? Я же говорю, выключи.
– Что?
– Рекламу отключи. Не видишь?
Девушка наводит курсором на область «можно будет пропустить через пять секунд». С экрана очередной «успешный» бизнес-тренер энергично предлагает записаться к нему на курсы и стать миллиардером.
– А что у тебя с лицом? Белое какое-то, – говорит Димка и отправляет очередной сырный кусочек в рот.
«И Барсик… Барсик прыгнул вниз, живет… живет такой вот белый… белый кот».
– Получилось, – выдыхает голубоглазый. – Я вижу.
Старик, похоже, задремал, и фраза ученика заставила его вздрогнуть.
На небе появились звезды. Воздух стал заметно прохладнее.
Собравшихся прибавилось. Кое-кто из них спал у костра, другие молча следили за молодым шаманом, словно комиссия на экзамене, готовые в любой момент уличить его в жульничестве.
– Ты нашел ответы?
– Ну, я…
– Нашел или нет? Другого не дано.
– Не уверен, но я вижу.
– Что ты видишь? Реальность? Или то, что тебе позволено видеть?
Ученик не отвечает.
Он смертельно устал. Хочет спать и поесть не отказался бы. Но безжалостные руки наставника вновь сминают листья и бросают в огонь.
– Продолжай! Ты обязан разобраться. Смотри глубже. Внимательно смотри.
– Михаил Григорьевич, проходите. С возвращением-с вас.
Мужчина с поддельной приторной улыбкой придерживает дверь, пропускает своего начальника вперед.
– Прошу. Проходите-с.
Снег, налипший на сапоги, рассыпается под ударами тяжелых шагов и разлетается во все стороны по полу.
Еще несколько лет назад Михаил Григорьевич, скорее всего, обратил бы на это внимание. Но не теперь.
Не здесь и не сейчас.
Когда жизнь человека не стоит и гроша ломаного, замечать какую-то грязь на полу?
– Чаю не желаете-с?
– Пшел вон.
– Понимаю-понимаю, Михаил Григорьевич. Устали-с с дороги. Пойду-пойду. Отдыхайте-с.
– Постой, – гремит командный голос. – Список с оправданными смертниками на стол через минуту. И срочно ко мне того идиота.
– Которого?
– Того, который без мозгов, – хрипит грозный голос начальника. – Того, что скоро будет и без головы.
Михаил Григорьевич явно недоволен.
Он только что вернулся из управления, и, судя по всему, по головке его там не погладили.
– Кто сейчас регистрирует смерть осужденных к ВМН?
Помощник вытягивается по стойке смирно.
– Михаил Григорьевич, не могу знать. Кто на смене, тот и…
– Я не спрашиваю тебя, кто там на смене! Ты мой вопрос услышал? Кто записывает умерших, что были реабилитированы?
После недолгой паузы, колебаний и плохо изображенных раздумий помощник отвечает, что записи ведет Науменко.
– Все данные передаются-с лично ему, после чего сам Науменко и выписывает отдельным бланком имена и фамилии казненных.
– Науменко ко мне.
– Есть! – рапортует помощник и спешно удаляется за дверь.
Михаил Григорьевич прохаживается по кабинету.
Ох, как же не вовремя он отказался от спиртного.
Вернее, не сам отказался – под страхом трибунала ему запретили выпивать больше рюмки в день. Свою норму на сегодня он, к сожалению, уже выпил, а рисковать и наливать еще опасно. После второй его будет не остановить, сорвется. И он об этом прекрасно знает.
А уж если сорвется…
Прошлый такой срыв закончился тем, что его с позором, унизительно разжаловали в полковники.
Он прохаживается вдоль шкафа.
Смотрит на то место, где не так давно, за этой самой деревянной дверцей, были составлены ненаглядные бутылки с коньяком. Да какой коньяк, глоток солдатского спирта вполне бы сейчас устроил.
Михаил Григорьевич смотрит на стакан.
Поднимает графин с водой и, откинув пробку в сторону, прикладывается прямо к горлышку.
Слышится стук в дверь.
– Разрешите?
– Да! – говорит Михаил Григорьевич, вытирает воду с подбородка и возвращается за стол.
– Лейтенант службы безопасности Науменко прибыл.
Как быстро, отмечает Михаил Григорьевич. Минуты не прошло. Будто лейтенант был готов к тому, что его должны вызвать, и ждал все это время под дверью.
– Садись, лейтенант.
Михаил Григорьевич предлагает папиросу, подвигает пепельницу к собеседнику и сам закуривает.
Он всегда так делает, когда ему предстоит неприятный разговор. Это стало своеобразным ритуалом. Он даже не замечает, как руки сами проделывают все эти действия.
– Скажи мне, лейтенант Науменко, ты вот что, самый храбрый? Или самый глупый? – Михаил Григорьевич делает паузу и следит за реакцией своего подчиненного. – А может, тебе просто больше других надо?
Лейтенант смотрит на начальника и искренне не понимает, что здесь происходит. О чем вообще речь и почему полковник позволяет себе разговаривать с ним в таком тоне?
– Никак нет.
– Отставить свои «никак нет». Я не буду тут вилять перед тобой вокруг да около. Говорю прямо. Если ты, гад, собираешься и дальше заниматься диверсиями, накажу.