Чтение онлайн

В коридоре раздались быстрые шаги, брякнуло железо — это пробежала дежурная сестра со своим подносом, в котором вечно было полным-полно шприцев. Всякий раз, подставляя ягодицу под укол, Бурый опасался, что медичка перепутает шприцы и вкатит ему какую-нибудь дрянь, предназначенную совсем другому доходяге. И ведь не проверишь! А перепутать, схватить из этой кучи одно вместо другого — раз плюнуть! На месте медсестры Бурый бы колол что попало всем подряд — авось от одного укола не сдохнут.

Не прерывая чтения, он вздохнул и осторожно почесал исколотую ягодицу. “Спасибо, Паша, — снова подумал он. — Погоди, братан, вот выйду отсюда — я с тебя за каждую дырку в моей шкуре по сто баксов сдеру, не меньше”. Он прикинул, сколько это будет, если ему впаяют все прописанные врачом уколы, и немного повеселел: сумма получилась приличная.

Сегодня в отделении дежурила Мария Антоновна — сухопарая тетка лет сорока пяти, с лошадиным лицом, длинными зубами и плоской грудью. Она поступила сюда на работу совсем недавно, уже при Буром, — перевелась из какой-то другой больницы, что ли. Тетка она была нормальная, без медицинского садизма, колола не больно, шутила не обидно, не строила из себя большую шишку на ровном месте, как это частенько бывает с младшим медицинским персоналом — измываются над беззащитными людьми, сволочи, пользуются моментом, — и все бы ничего, если бы она так часто не заговаривала о Боге. Именно так, с заглавной буквы; она, эта заглавная "Б", буквально выпирала наружу, когда Мария Антоновна, закатив глаза к потолку, благоговейно произносила слово “Бог”. Ну, или там “Господь”, но тогда, понятное дело, выпирала не "Б", а "Г"... Ее, наверное, за это и попросили с прежнего места работы. Не за религиозные убеждения, ясно, — у нас теперь за это с работы не выгоняют, — а за настойчивость, с которой она лезла со своими душеспасительными беседами ко всем и каждому. Чтобы такое выдерживать в течение долгого времени, нужно вообще нервов не иметь! Вот ее, наверное, и турнули — улучили момент, подловили на какой-нибудь ерунде и вежливенько попросили. Да оно и правильно, наверное. Такой, как она, в реанимации самое место. Здешним больным по барабану, чего им втирают, пока они под капельницей лежат, выбирают между тем и этим светом.

Услышав в коридоре шаги Марии Антоновны, Бурый быстренько спрятал телефон под подушку, закрыл глаза и замер, как жук, который притворяется дохлым, заметив промелькнувшую над ним птицу. Понятно, от укола такое притворство спасти его не могло, но от внеочередной душеспасительной лекции — запросто. Для уколов было как будто рановато... “Авось пронесет, — думал Бурый, лежа на кровати с закрытыми глазами и слушая торопливые шаги в коридоре. — Точно, мимо. Все, пронесло...”

Открывать глаза не хотелось. Следуя указаниям Паштета, Бурый не спал по ночам, да и днем тоже, так что веки у него сейчас были как намагниченные. Бурый знал себя: если он не откроет глаза сейчас же, сию минуту, то непременно отключится и проснется часов через десять, не раньше. “Кофе надо выпить”, — сонно подумал он и героическим усилием воли заставил себя открыть глаза.

Бедолага за стенкой продолжал скрипеть кроватью, но теперь он уже не кряхтел, а бормотал, и Бурому почудилось, что он различает слова молитвы. “Запор у него, что ли? — подумал он с брезгливым сочувствием. — Это ж до чего надо дойти, чтобы на горшке молиться!”

В коридоре продолжали топтаться. Скрипнула дверь соседнего бокса, что-то недовольно пробубнил мент, и голос Марии Антоновны негромко, но очень отчетливо произнес: “Бога побойтесь! Вы что не видите, он пришел в себя!”

Бурый вскочил так стремительно, будто кто-то пырнул его шилом прямо через матрас. Пришел в себя! И скрип пружин за стенкой, в соседнем боксе... В соседнем, мать его, боксе! Совсем отупел, сторож хренов...

Он заметался, ища телефон, потом вспомнил, что тот у него в руке, и с лихорадочной поспешностью, то и дело попадая пальцем не в те кнопки, вызвал из памяти номер Паштета. Пережогин ответил сразу — видно, давно дожидался звонка.

— Паша, — косясь на дверь, зашипел в трубку Бурый, — Паша, он очухался! Что делать, Паша?

— Не сепети, — голос у Паштета был недовольный. — Ты зачем звонишь, баран? Я тебе что делать велел? Расспросить и успокоить. А ты что делаешь?

— Так мент же, Паша! — с отчаяньем проскулил Бурый. — И медсестра... День ведь, Паша! Может, хоть до ночи подождем?

— До ночи он десять раз расколется, — возразил Паштет. — Или мусора его в тюремную больничку увезут, от греха подальше... Надо, Бурый! Надо, понял?

— Понял, — сказал Бурый, прервал связь и сунул мобильник в карман.

Он понял, что выхода у него нет. Когда Паштет говорил таким тоном, спорить с ним было бесполезно, а не выполнить отданное распоряжение — смерти подобно. Паштет не признавал полумер и если злился, то на полную катушку. И наказывал так же — на полную катушку. То есть раз и навсегда.

Бурый с неохотой подошел к тумбочке, открыл ее и, наклонившись, взял с нижней полки увесистый пластиковый пакет. Сквозь скользкий пластик он нащупал предохранитель, сдвинул его большим пальцем и так же, на ощупь, передернул затвор. Нашел скобу, протолкнул палец вместе с шуршащим целлофаном и, держа обмотанный пакетом пистолет, шагнул в коридор.

Коридор по-прежнему был пуст — реанимация! Только мент, который раньше сидел на табуретке, теперь стоял у открытой настежь двери соседнего бокса и, опершись на косяк, с любопытством заглядывал внутрь. Бурый медленно поднял пистолет.

— Закройте дверь! — прозвучал из бокса требовательный голос Марии Антоновны. — Вы мне мешаете!

Мент послушно попятился, прикрыл дверь, обернулся и увидел Бурого, который стоял в двух шагах и протягивал в его сторону руку с зажатым в кулаке скомканным полиэтиленовым пакетом. Сочетание очень характерной, до боли знакомой позы Бурого с непонятным предметом настолько сбило омоновца с толку, что тот сразу обрел дар речи.

— Э! — воскликнул он, хватаясь за дубинку. — Ты чего?

Бурый спустил курок. Пакет в его руке разорвался, в воздухе закружились мелкие клочки целлофана, и во лбу мента, на сантиметр ниже берета, появилась аккуратная круглая дырочка.

— А ничего, — сказал Бурый, подхватывая тяжелое, будто налитое жидким свинцом, тело и осторожно опуская его на пол. — Отвечать надо, козел, когда с тобой люди здороваются!

Он быстро огляделся и, приняв решение, подхватил мертвого омоновца под мышки. Дверь соседнего бокса открывалась вовнутрь, и Бурый просто толкнул ее задом. Она открылась, негромко стукнувшись о стену. Пятясь, Бурый втащил омоновца в бокс.

“Да будет на устах твоих печать молчания, брат, — услышал он позади себя голос Марии Антоновны. — Такова воля Гос...”

Она осеклась, заметив в дверях Бурого с его страшной ношей. Бурый с облегчением бросил труп на пол и повернул к ней разгоряченное, обмотанное бинтами лицо.

— Что это значит?! — возмутилась Мария Антоновна. Она стояла над постелью больного в профессиональной позе, с поднятым вверх шприцем, на кончике которого подрагивала прозрачная капля.

Шприц — это Бурому было понятно, а вот что она там плела насчет печати молчания? Впрочем, выяснять это ему было некогда — сюда в любой момент могла ввалиться целая орава айболитов вперемежку с ментами.