Чтение онлайн

И однако, я, пожалуй, готов был бы убить жену, сойдись она с кем-нибудь из моих сослуживцев. Когда она раздевается, у нее на талии и на груди видны красные следы от пояса и лифчика, а на боках и на ягодицах заметны дряблые складки жира, и я не желаю, чтобы кто-либо в нашей Фирме, с кем я имею дело, это обнаружил. (Пускай она перед ними предстает только в самом лучшем виде. Без всяких красных рубцов.)

Моя жена не так распущена и развратна, как почти все девчонки и молодые женщины, с которыми мы теперь проводим время (и чтобы это про нее узнал кто-либо из моих сослуживцев, я тоже не желаю. Не желаю, чтобы кто-нибудь из тех, с кем я работаю, рассказывал еще кому-то из моих знакомых, какие там у моей жены красные рубцы и что в постели она не самая искусная и ловкая бабенка на свете), мне это в ней нравится, не хотел бы я, чтобы она была другая, – и за добродетель и сдержанность нередко вознаграждаю ее порывами нежности и уважения и добрыми поступками (вожу ее в церковь).

В трезвом виде моя жена всегда на высоте (и я ею горжусь). Особенно когда у нас гости. Она мастерица принимать гостей. (В прошлом году у нас однажды ужинал Артур Бэрон с женой, и моя жена была великолепна в роли хозяйки. Все остались очень довольны тем вечером.) Теперь мы не часто приглашаем к себе знакомых – из-за Дерека. (Из-за него возникает натянутость. Мы притворяемся, будто никакой натянутости нет.) Пока я думал, что он нормальный ребенок, я его любил. Он вызывал во мне нежность и забавлял меня. Я с ним шутил. Давал ему всякие смешные прозвища, он у меня назывался дружок и крепыш-дубок, пыхтелка-паровозик, дудка-певунчик и плясун-дергунчик. А потом обнаружилось, какой он. И теперь я его всегда называю официально: Дерек. (Дерьмо ты эдакое.)

(Хоть бы нам от тебя избавиться!)

Жена чувствует себя лучше всего, когда я просто отдыхаю, когда я добр и спокоен, и на каждый знак внимания отвечает живейшей благодарностью, удивляется и радуется. Мою жену очень легко порадовать и осчастливить, безобразие, что мы делаем это так редко. (Когда у нее легко на душе, она хорошеет, лицо так и сияет. Она не скрывает свою радость.) Я стараюсь ее порадовать. Когда могу. (Не всегда легко этого захотеть.) Когда уж иду в церковь, велю и детям идти с нами, и обычно мы превесело проводим время. (Не всегда легко быть добрым и радовать жену, если думаешь о смерти, убийстве, измене и разводе.)

У меня натянуты нервы, я жалок, угрюм, рассеян, подавлен (а жена говорит – я странный). Куда бы мы ни пошли, кроме церкви, внутри у меня разноголосица, разлад, будто какие-то тупые инструменты из кости, камня, стекла и ржавого железа режут, пилят, строгают, сверлят, изничтожают сами себя, неподатливые и неистребимые, и то же самое творится в душе жены (но она в этом ни за что не признается) – наверно, потому жену так и тянет в церковь. (Наш мир никуда не годится. Совершенно отжившая идея.)

Моя жена теперь пылкая конгрегационалистка и с увлечением ходит в церковь (когда не напивается в гостях и не становится вульгарной и шумной и когда не притискивает меня к кухонному столу, не валится со мной среди дня на пол тут же, в кухне, или по вечерам на скамейку в нашем саду). Моя жена стала пылкой, преданной конгрегационалисткой, потому что в этой церкви не так душно и прихожане – народ более приветливый, чем методисты, баптисты, пресвитериане и последователи англиканской церкви, с которыми ей пришлось столкнуться, когда мы переехали из Нью-Йорка в штат Коннектикут.

– Кто англиканской веры, те шикают в кино, – сказала она мне.

И я засмеялся.

(Жена часто меня смешит.) Она печет печенье для благотворительных базаров. В этих случаях она даже загодя перестает пить среди дня и становится сдержанней в постели. (Если в приходе предстоит какое-нибудь грандиозное мероприятие, я почти всегда заранее узнаю об этом по тому, что жена становится в постели куда менее предприимчивой.)

Я республиканец (но втихомолку почти всегда голосую за демократов) и уверен, что к Богу я много ближе, чем моя жена.

«Господь – пастырь мой, и ничего больше я не желаю», – сказал наш новый священник, пробыл он у нас всего около года, и, похоже, он желает обладать куда большим весом и влиянием в нашей общине. (Я уверен, он присматривает себе место повыгоднее.)

Ни один республиканец не зашел бы так далеко. Пожалуйста, пускай Господь Бог будет нашим пастырем, но, сколько бы уже у нас всего ни было, мы желаем еще очень многого. А если ничего больше нам не достанется, мы и Господа Бога уволим, выставим на пенсию или отодвинем в сторонку.

Иногда по воскресеньям, когда я настроен особенно благодушно и снисходительно, я предоставляю жене сесть за руль и отвезти нас в церковь (во время службы дети исподтишка обмениваются какими-то загадочными знаками, но стараются делать это незаметно, чтобы не смущать мою жену), а потом нередко готов придушить ее за то, что она заставила меня поехать и загубила мне весь день. (Я мог бы поспать попозже или позвонить знакомым, и меня пригласили бы поиграть в гольф. В конце концов, сколько еще воскресений у меня осталось? Лет на тридцать? А может, на два года?)

– Зануда твой новый священник, – провозглашаю я в полный голос на обратном пути и выдерживаю паузу, пускай дети, сидящие позади нас в открытой машине, будут моими сообщниками в этом разговоре. – У меня от его проповеди задница заболела.

Дети в восторге наклоняются вперед, чтобы лучше слышать.

Жена поджимает губы, уклончиво улыбается и вместо ответа с притворной рассеянностью что-то насвистывает. В такое прекрасное солнечное утро одним только обычным поддразниваньем не испортишь ей настроение, она блаженствует: приятно было появиться в церкви с мужем и детьми. В такие минуты мы вдруг чувствуем, что очень близки друг другу. (Эти минуты быстро проходят.) Не так давно жена даже надеялась однажды без стеснения явиться в церковь, прихватив с собою и Дерека. Эту затею я прикончил в зародыше.

– Что ты говоришь, пап? – спрашивает дочь: раз жена готова промолчать, она спешит подлить масла в огонь.

Жена решает вступить в игру против нас обоих.

– Право, по-моему, ты напрасно говоришь такие слова при детях, – мягко упрекает она, будто бы просто рассуждая вслух.

– А какое я слово сказал? – самым простодушным тоном переспрашиваю я.

– Будто сам не знаешь.

– Священник?

– Нет.

– А что же?

– Сам знаешь.

– Понятия не имею.

– А какое слово? – спрашивает мой мальчик, он даже подпрыгивает на месте от нетерпения, теперь нас трое против нее одной.