Чтение онлайн

Мимо, поскрипывая тачками, согнувшись в три погибели, проходили рудокопы, искоса поглядывая на господ.

— Нет, ваша милость, Василий Никитич, — говорил Акинфий за обедом Татищеву, — я сам простым кузнецом был и что такое тяжелая работа, знаю. И лупцевал меня отец чуть не каждый день. Только на пользу сие учение пошло.

— Стало быть, ты хочешь меня уверить, что человек без плетей работать не будет, — усмехнулся Татищев.

— Я не зверь, я человек, — угрюмо ответил Акинфий. — Иной раз от жалости сердце болит нестерпимо. Но в пашем деле не как сердце велит поступать надобно, а как голова приказывает.

— По закону надобно, Акинфий Никитич, дорогой, — сказал Татищев. — По закону. Без жестокосердия.

— Значица, я выхожу жестокосерд! — тяжело задышал Акинфий. — Что цепи надел и плетьми секу! Хорошо, я зверь, а ты, генерал, — ангел! Может, ты заместо них в рудник пойдешь? Кайлом махать да руду на тачке таскать. Не-ет, генерал, ты не пойдешь! Да и кто ж туда по своей охоте идти согласится? Стало быть, ядер не будет, пушек, других надобностей. И как же тогда быть?

— Конь тяжелый воз потянет, ежли его кормить и беречь. Так и с работным людом надобно. — Де Геннин с удовольствием выпил вина.

— Да-а… — помолчав, вздохнул Татищев. — Что Демидову законы, когда ему судьи знакомы.

— Это ты про что?

— А вот про что. У тебя сейчас двадцать заводов, а подать в казну платишь такую ж, как у тебя дюжина заводов была. Себя государственным человеком мнишь, а казне не додаешь.

— Кому те деньги идут? — спросил Акинфий, устало закрыв лицо руками.

— Что значит — кому? — удивился Татищев. — Доходы казны распределяются согласно государственной надобности

— Кому идут деньги? — упрямо повторил Акинфий.

— Не понимаю тебя, — нахмурился Татищев.

Акинфий вскочил, с грохотом отодвинул тяжелый стул. Вышел и тотчас вернулся с кожаным портфелем. Рванул ворот, выпростал гайтан с крестом и ключиком.

— Вы в Питербурхе думаете, мы навроде медведей, окромя лесов, ни хрена не знаем, — бормотал Акинфий, отпирая портфель. — Не… Нас тоже не в дровах нашли…

Вынув нужную бумагу и далеко отставив от себя, пробежал глазами:

— Слушай, что казна истратила за летошний год… На строительство Питербурха 256 313 рубликов, на содержание двора матушкиного 2 мильона 500 тыщ. Но матушка-то ладно, бог ей судья… Слушан дало: артиллерия российская — 370 тыщ, а конюшни светлейшего герцога Бирона — мильон с тремя рублями. Это так?

— Это не твое дело, — не скрывая недовольства, сказал Татищев. — Твое дело исправно платить подать.

— Ага, — кивнул Акинфий. — А лошадки немецкие мои денюжки на дерьмо переводить будут? Нет, генерал, я уж лучше двадцать первый завод поставлю. — Не выдержал, сложил кукиш, сунул Татищеву: — Вот конюху немецкому!

— Остерегись, Демидов. — Татищев встал. — Я дворянин и я присягал…

— И я дворянин, — поднялся Акинфий. — Мне Петр Великий сие звание даровал! И я россиянин!

А башню все строили. Росли степы. Акинфий взобрался по лесам на верхнюю площадку. Отсюда открывалась далекая панорама на весь Невьянск, на заводы, пруды, нагромождение черных домишек, на серебряную гладь воды с парусными лодками.

Акинфий вдохнул полной грудью, улыбнулся. Следом на площадку, пыхтя, взобрался зодчий Ефим Корнеев.

— Тута две малых мортиры поставить надобно, — глянул на него Акинфий. — Ядер горку да пороху положить…

— Пошто, Акинфий Никитич? — удивился зодчий. — По ком палить?

— Было бы чем палить, Корнеич, а по ком — завсегда сыщется.

…В камере под башней был сооружен сыродутный горн с клинчатыми мехами. Там трудились трое мастеровых.

Когда зашел Акинфий, они вытаскивали из горна крипу отлитого металла.

— Гляди, хозяин, — улыбаясь и утирая мокрое бородатое лицо, проговорил мастеровой Иван Детушкин. Он ловко подхватил полупудовую крипу железными щипцами, сунул в бочку с водой. С шипением поднялось облако пара. Через секунду Акинфий держал в руках кусок серебристого металла, ощупывал его, ковырял ногтем.

ПЛАВИЛЬНЫХ ДЕЛ МАСТЕР ИВАН ДЕТУШКИН. ПОТОМКИ: ВНУК СЕРГЕЙ НИКОДИМОВИЧ — ТОЖЕ ПЛАВИЛЬНЫХ ДЕЛ МАСТЕР; ПРАВНУК ИГНАТ САВВИЧ — ГОРНОВОЙ НА ВЕРХ-ИСЕТСКОМ МЕТАЛЛУРГИЧЕСКОМ ЗАВОДЕ, ЧЛЕН РСДРП С 1903 ГОДА, ПОГИБ В 1919 В БОЯХ С КОЛЧАКОМ; ПРАПРАВНУК МИХАИЛ СЕРГЕЕВИЧ ДЕТУШКИН — СОВЕТСКИЙ УЧЕНЫЙ-АТОМЩИК.

— Чистое серебро, хозяин, — гудел Детушкин. — Без примесей. Хоть рубли отливай!

— Тихо, Детушкин, — Акинфий вскинул на него лихорадочно заблестевшие глаза, — про рублики никому ни полслова. Руду мы эту вам сюда по ночам доставлять будем, и уголь також, и припас съестной. А платить я вам чистым серебром буду.

Трое мастеровых молчали, соображали. Страх медленно закрадывался в души. Акинфий бросил слиток на каменный пол, раздался мелодичный звон. Подмигнув мастеровым, хозяин вышел, старательно прикрыв за собой окованную железом дверь. За дверью стоял чубатый стражник с саблей и пистолетом за поясом.

На столе Акинфня лежала громадная карта-чертеж Урала и ближних мест. Вокруг стола сгрудились бородатые мастера.

— Думка у меня такая, господа мастера. До зимы заложить еще четыре завода: Кыштымский, Уткинский, Иргинский и Верх-Исетский. Окромя того, рудознатцы мои нашли богатые медные жилы в краях Алтайских.

— Вон куды добрался Демидов! — присвистнув, сказал мастер Гудилин,

— Дай срок, мы во все пределы распространимся! Была б охота к делу сему.

При этих словах Акинфий покосился в сторону сына. Прокопий сидел в стороне и явно скучал. Был он статен и красив с виду, в дорогом атласном кафтане с брильянтовыми пуговицами. Дорогие перстни сверкали на холеных руках.

— А на молотовых фабриках, — гудящим басом сказал Гудилин, — горн будем класть восемь аршин в длину и в ширину четыре аршина.

— Десять длина надо и шесть — ширина, — на ломаном русском языке возразил высокий рыжий швед с трубочкой в зубах.

— Эх, хватил! — обиделся Гудилин. — Отродясь таких больших не строили! В твоей Чухляндии строили?

— В моя Швеция нет, а сдесь надо.

УЛАФ СТРЕНБЕРГ, АРТИЛЛЕРИСТ, УНТЕР-ОФИЦЕР ШВЕДСКОЙ КОРОЛЕВСКОЙ АРМИИ. ПОСЛЕ ПЛЕНА ОСТАЛСЯ НАВСЕГДА В РОССИИ. ПОТОМКИ: ВИКТОР УЛАФОВИЧ СТРЕНБЕРГ, УПРАВЛЯЮЩИЙ ЗАВОДАМИ; ПРАВНУК ИВАН ИВАНОВИЧ СТРЕНБЕРГ, ГЕНЕРАЛ ОТ АРТИЛЛЕРИИ, ПОГИБ В