Экзамен
Шрифт:
Учитывая столь благоприятное стечение обстоятельств, заклинаю ваше высочество проявить так свойственную вам твёрдость духа, политическую мудрость и стремление положить все силы на процветание Благородной Бухары, с тем, чтобы вместе с нашим великим союзником раз и навсегда покончить с чумой большевизма и избавить священную землю мусульман от пагубного влияния нечестивых кафиров.
Настало время, ваше высочество, свершить то, чего когда-то не смог свершить ваш славный предок эмир Музаф-фар (мир праху его). И да будет ваше имя возвеличено в веках, да прославятся дела ваши во всём мусульманском мире.
Джихад. Вот то средство, с помощью которого мы исцелим поражённую болезнью землю. И пусть зелёному знамени пророка и доброму оружию вашему способствует успех.
Да падёт кровь на головы неверных!
Припадаю к стопам вашей милости. Ничтожный раб Вашего высочества
Камол Джелалиддин».
— Здорово закрутил, сучий потрох, — первым нарушил молчание Макарыч. — Это ж надо, какой златоуст выискался! «Припадаю к стопам»… «Падение Астрахани — дело ближайших дней»… А шиш не хочешь?
— Подожди, не горячись, — прервал его Джангильдин. — Тут нужно разобраться, что к чему. Великий союзник… Ну, это понятно — англичане. Без этого «великого союзника» ныне эмир бухарский ни на шаг. А вот что это за Музаффар там вынырнул? Кто такой? Почему он его поминает?
— Музаффар? — Миша напряг память. — Музаффар… То, что он был когда-то эмиром, не вызывает сомнений. Но когда? Дайте подумать… Ах вот это какой Музаффар!.. Теперь вспомнил точно. В 1866 году он пытался взять Ташкент, выбить оттуда довольно-таки малочисленный русский гарнизон.
— И…
— Был разгромлен наголову. Именно на этот случай и намекает Джелалиддин…
— Подожди… подожди, — вскочил со стула Макарыч. — Выходит, что астраханский шпион эмира натравляет его высочество на ташкентских рабочих. Иди, мол, режь, время приспело. Помощи Ташкенту ждать неоткуда. Врёшь, подлая душа. А мы здесь зачем? Я правильно говорю, товарищ Джангильдин?
— Правильно, Макарыч. Прогадал шпик: и Астрахань не пала, и сам он погиб, и мы пришли сюда. По всем швам его планы разлезаются.
— Простите, — вдруг вмешался в разговор Даниил Аркадьевич. — Я не стратег, но чем вы можете помочь Ташкенту? От Астрахани до этого города, как говорил полковник Скалозуб, дистанция огромного размера.
— Знаете что, товарищ учитель, — слегка обиделся Макарыч, — мы вас уважаем и за помощь благодарим, но вашего знакомого полковника авторитетом признать не можем. Мы этих полковников били, бьём и ещё, даст бог, не одного к праотцам спровадим.
— Ах, вы меня не поняли, — заволновался Даниил Аркадьевич. — Ведь я имею в виду литературный персонаж. Это есть у Грибоедова такая комедия «Горе от ума», так там этот самый Скалозуб…
— А Грибоедов на позиции Советской власти?
Миша тихонько прыснул в кулак, но отец взглянул на него неожиданно грозно и пояснил без тени улыбки:
— Грибоедов скончался сотню лет назад, но будь он жив, я думаю… Во всяком случае, мятеж полковника Маркевича он не поддержал бы.
— И то ладно, — сказал Макарыч и удовлетворённо кивнул головой. — А что касается Ташкента, товарищ учитель, то уж можете не сомневаться: пока существует в России Советская власть, никакому эмиру там не царствовать.
Чувствовалось, что Макарыч ещё хотел сказать многое, но комната стала быстро наполняться военными, и о хозяевах скромного жилища на Варвациевом канале вдруг все забыли. Командиры подразделений рапортовали о выполнении задач, квартирьеры — о том, где размещаются прибывшие в Астрахань бойцы отряда. Джангильдин внимательно выслушивал каждого и отдавал короткие распоряжения.
Стучали каблуки по крашеным полам, звенели шпоры…
Утром домик опустел. Последним покидал его Макарыч.
Он попросил прощения за беспокойство, крепко пожал руки учителю и его сыну, а у самого порога, обернувшись, посоветовал:
— Ты, парень, если что будет не клеиться — дуй сразу ко мне. Спросишь командира взвода разведки Степанишина.
Это я, стало быть. Как человеку, оказавшему содействие Красной Армии в разоблачении вражеских замыслов, я тебе всегда подмогну. Понял? — И засмеялся раскатисто, показав великолепный ряд ослепительно белых зубов.
Миша понимающе кивнул головой, задумался на секунду и вдруг решился:
— У меня, товарищ Степамишин, и сейчас не всё клеится.
— Это как понимать? — ступил от порога Макарыч.
— Мне показалось, вернее, подумалось… Папа, а может быть, это Абдурахман Салимович был там, в караван-сарае…
— Глупости! — замахал руками учитель. — Как не стыдно так думать!
— Но он так странно себя вёл… Я не сказал тебе, папа, но…
— Ах, Миша, ты же знаешь, что Абдурахман Салимович любит напускать на себя таинственность.
— Я не про то, папа, — наконец решился Рябинин— младший, — просто я хочу сказать, что перс зачем-то носит с собой пистолет.
— Вот это уже интересно, — вставил своё слово Степанишин. — А ну-ка выкладывай всё, что знаешь о вашем общем знакомом.
Миша коротко рассказал о купце из Мешхеда.
— Чертовщина какая-то, — крутнул ус Степанишин. — Как в сказке: сундук с сокровищами, Али-баба и, возможно, сорок разбойников. Ладно, парень, пойдём в караван-сарай, на месте разберёмся. Может, опознаешь своего знакомца.
На улицу вышли вместе. Солнце уже встало, но висело низко над крышами домов, отливая в канале расплавленной медью. Дворники скребли мётлами тротуар. Протарахтела санитарная двуколка с красным крестом на зелёной скуле — везли раненых. Неторопливой, тяжёлой поступью дорогу на перекрёстке пересёк отряд вооружённых матросов. У причала стоял часовой, обхватив винтовку двумя руками. На его молодом курносом лице играл солнечный зайчик, а в прищуренных глазах было столько утреннего блаженства, словно последние часы он провёл не на посту под пулями, а где-нибудь в ночном, у костра, среди милых друзей и мечтаний.