Чтение онлайн

— Вы пожаловали в самый раз, товарищи, В пятом кубрике идет вечер самодеятельности. Прошу! — И, распахнув узкую металлическую дверь, предупредил: — Осторожно, здесь высокий порог.

Гости начали спускаться по крутому трапу. Снизу слышались звуки баяна.

В кубрике на рундуках тесно сидели матросы. Верхние койки были подняты, на кормовой переборке висел небольшой киноэкран, перед ним стоял мичман и, аккомпанируя себе на баяне, пел: «Трудно высказать и не высказать…»

Командир дождался конца песни и сказал:

— Товарищи, к нам пришли гости с Ленинградской прядильной фабрики. Прошу знакомиться.

Матросы встали, засуетились. На Мартынова они не обратили особого внимания, зато девушек встретили шумными приветствиями.

Мичман отошел в сторонку и растянул мехи баяна. Появились три парня в тельняшках с закатанными рукавами, по стальной палубе кубрика загрохотали их каблуки. Это было традиционное флотское «Яблочко», с чечеткой, гиканьем, с присвистом; танцевали не ахти как, но с задором. Все трое одинаково молодые, ловкие, только один из них выделялся тем, что на нем была застиранная, старенькая тельняшка. Мартынов невольно подумал: «Неужто ради праздника не мог надеть поновее?»

Танец кончился. Мичман-конферансье спросил:

— Может, наши гости желают выступить? Не стесняйтесь, у нас не положено стесняться.

Желающие нашлись. Девушки-ткачихи сначала помялись, потом встали справа и слева от мичмана, пошептались с ним. Он заиграл «Матросские ночи». Минуту спустя уже весь кубрик подпевал девушкам.

Юноша в старенькой тельняшке присел на край рундука возле Мартынова и рукавом вытер вспотевшее, разгоряченное лицо.

— Первый год служите? — спросил Мартынов, — Первый.

— Ну, и как служба?

— Нормально.

Разговора не получилось. Мартынов решил подзадорить парня.

— Наверно, мечтали на крейсер или на подлодку? А попали на эсминец, да вдобавок не новой конструкции.

Юноша повернул голову и с явной насмешкой посмотрел на Мартынова. Но ответил сдержанно и сухо:

— Этот корабль для меня особенный. Я сам просился именно на него.-А через минуту встал и пересел на другое место.

Подыскивая более общительного собеседника, Мартынов встретился взглядом с командиром корабля. По его глазам, по улыбке Мартынов понял: командир слышал весь разговор. И не ошибся. Тот придвинулся к Мартынову.

— Уж вы не сердитесь, — сказал он. — Виктор — парень алолодой. Кстати, ему сегодня ровно двадцать. Утром ребята справляли день рождения.

— У нас, товарищи, не всю программу заранее составляют, — раздался голос мичмана. — Кто что умеет: стихи, басни, фокусы, рассказы? А ну, кто следующий?

— Позвольте мне, — сказал вдруг командир корабля,

Он прошел между рундуками и встал перед экраном. В кубрике почтительно притихли.

— Артист из меня плохой, товарищи. Но, если не возражаете, расскажу своими словами о прошлом корабля. Думаю, что будет интересно и гостям, и молодым морякам.

Из угла кубрика матросы передали с рук на руки над головами металлический стул. Его принял мичман и поставил перед экраном.

— Садитесь, товарищ капитан второго ранга.

Но командир остался стоять, заложив руки за спину и чуть расставив ступни ног.

— Было это давно, в сороковом году, товарищи. Служили мы на Северном флоте. И я, понятно, еще начинал на нем службу младшим офицером. А командиром у нас был Виктор Петрович… — Рассказчик чуть помедлил, улыбнулся своим мыслям. — Командира стоит обрисовать подробнее, хотя ничем он вроде не выделялся: ростом невысокий, сухощавый, лицо такое, будто вечно сердится на кого-то. И молчалив. А уж если скажет что-нибудь, то обязательно ввернет про устав. Дескать, устав есть стержень военно-морской службы, на нем, мол, все держится, так что извольте не нарушать. И при этом обязательно кашлянет в ладошку, словно ему стыдно за нас, как-то неловко. Помню, гулял я по городу с девушкой. Вдруг навстречу — он. А у меня, как на грех, в одной руке торт, в другой — девушкин зонтик, да еще с розовыми полосками, и я не знаю, как правую руку освободить; до того растерялся, что поставил торт на панель, а зонтик вытянул к ноге. Тут мой командир и в ладошку покашлял и про устав напомнил. И все это при даме. А после взыскание наложил. Товарищи меня потом совсем задразнили, хоть списывайся на другой корабль! А та девушка — хотя прошло уже двадцать лет — до сих пор, если поссоримся, «зонтиком» называет.

Или такой случай. Был у нас матрос Петряков. Неповоротливый и какой-то тихий человек. И вот однажды этот Петряков принес откуда-то цветок, называется «золотое дерево». Выпросил на камбузе большую банку из-под компота, раздобыл чернозема — на скалистых берегах это было не так уж просто — и подвесил свой цзеток в кубрике на проволочках у самого иллюминатора, чтобы он, то есть цветок, по выражению Петрякова, «воздухом дышал и светом пользовался». Почему у того цветка такое было название, не знаю: ни на какое дерево, а тем более на золотое, он не походил — обыкновенный пучок вроде березового веника. Но Петряков ухаживал за ним, как за действительно золотым, поливал несколько раз в день, к стебелькам подвязывал палочки, пыль с листьев обтирал. Помню, одному нашему парню из трюмной команды вздумалось ради озорства сорвать листик. Ну, что тут было!

И вот однажды это сооружение попалось на глаза нашему командиру. «Что еще такое? — спрашивает. — Убрать немедленно!» Петряков вытянулся, губы дрожат. «Разрешите, — просит, — оставить цветочек». Командир говорит: «Нельзя. Оборвется ваш горшок, голову кому-нибудь пробьет. Отнесите его в ленинскую каюту. А здесь не положено». И опять про устав, про стержень и так далее.

По всему видно, жаль было Петракову уносить цветок от своей койки, но ничего не поделаешь, приказ командира…

Рассказчик перебил себя:

— Что, не длинно рассказываю?

— Нет, нет! — раздались голоса.

— Извините, отвлекся. Я ведь собирался о корабле рассказывать. Конкретно, об одном случае на маневрах. Было это осенью, погода держалась ненастная, штормило. Мы шли на особое задание, отдельно от эскадры. Командир, как полагается в боевом походе, находился на мостике: лицо недовольное, глаза шарят по кораблю, будто высматривают, нет ли в чем нарушения устава — так по крайней мере мне казалось.

Вдруг сигнальщик докладывает^ «Рыбачий мотобот! Правый борт! Курсовой — десять, расстояние — двадцать кабельтовых!» Командир даже не повернул головы: рыбаки в тех водах — обычное явление. Только заметил: «Поздно докладываете, сигнальщик. Мотобот уже давно виден». А я подумал: какого черта рыбаки вышли в море? Шторм не меньше четырех-пяти баллов: ветер срывал с воды клочки пены и крутил их в воздухе.

И тут мотобот подал сигнал: «Прошу помощи». Сигнальщик сразу же доложил об этом. Командир поднял бинокль, проворчал что-то и приказал мне запросить, в чем дело. Пока происходил этот разговор, мы успели значительно сблизиться с мотоботом. Я окликнул его в мегафон. Мне ответили, и тогда стало понятно, почему рыбаки вышли в море в такую непогоду. Оказывается, у них в колхозе пришло время одной рыбачке рожать. Снарядили мотобот везти ее в районный центр, в больницу, а на море, видно, из-за шторма, ей стало совсем-худо.