Идущий следом
Шрифт:
– Как тебя зовут?
– прошептал я, потому что боялся, что солнечный ветер развеет ее.
– А тебе какое дело? Зови Солнышком или Ягодкой, вот и будет тебе.
Она дернула полным плечом, колыхнулись груди, а я только вздохнул. Школяры - парни робкие и изобретательные: все потому, что от них требуют по возможности целомудрия и за скандал могут строго наказать, посадить на хлеб и воду либо подбросить тяжелой работенки, а времени и сил у школяра и так всегда в обрез. Женщины делали с нами что им угодно, и мы отдыхали с ними сердцем и плотью. А девушки знали прекрасно, что школяр так просто невинности не лишит, придумает что-нибудь такое, что и приятно, и не опасно.
Ягодка двигалась плавно и медленно, а мои движения, от меня почти не зависимые, точно соответствовали ей, как в танце. Или же я превращался просто во взгляд, а она тихо смеялась...
Когда, наконец, встретились заря с зарей, она сказала, что пора уходить, вот-вот вернутся старики с мандрагоровыми ядрами. Только, говорит, ей надо бы раскрыть нам один секрет.
– Сказывай, - растерялся я.
Мы взяли по рыбке, пошли вниз по течению, к деревне и сгрызли их на ходу.
– Ну, сначала про то, что дальше у людей был неурожай, они и ограбить могут.
– Да чего с нас взять-то?
– А в рабство не захочешь?
– Погоди-ка, а что еще?
– А куда вы идете?
– Сначала к заливу, а потом вверх по реке.
– Хотя бы не ходите через лес!
– Не темни, в чем дело?!
– Ну, у нас об этом не говорят... Но в лесу нашли недавно трупы - вроде бы паломники и зеленые рыцари поубивали друг друга...
– Да, такого прежде не бывало...
– Ну да, ведь Зеленый Король погиб.
– Кто вместо него?
– Не знаю. Говорят, сама Броселиана поехала к дочери и внучке, к хитрой Моргаузе, так что защитить вас будет некому.
– А скажи, почему свет небесный и сейчас такой прозрачный?
– А вот как погиб Зеленый Король, иногда бывает - все при этом свете видно, и не слепит он.
– Вроде бы это хороший свет, добрый...
– Ладно, - углядела она толстуху с мешком почти на самом горизонте, - я побежала, а то бабка увидит... Передай своим, что я сказала. Решайте сами, а я свое дело сделала.
– Спасибо, Солнышко!
Она убежала, а я пошел к своим.
Сумочка и Косынка храпели в предбаннике на тулупе. Пиво они не допили, и его отхлебнул я - рыба, хоть и несоленая, вызывала жажду.
Солнышко прибегала на минуточку еще раз - передала еды и поцелуй. А потом, когда роса уже высохла, на коне приехал радостный Бертран. Я услышал его издалека - в придачу ему подарили и лютню. Он ехал и распевал новые куплеты про Составную Донну, весьма почтительные. Меча у него не появилось, а конь был сер, сухопар, высок, с отрубленным ухом и под крестьянским седлом.
– Смотри-ка, купил!
– Ага. Этот конь хотя бы участвовал в боях, слава богам. Его зовут Гром. Но он старый. Меч вот у барона только один, жалко. И военное седло тоже...
Я передал Бертрану то, что сказала Ягодка. Мы разбудили близнецов, Бертран предупредил и их, но мы так ничего и не решили. Мне показалось, что Рыцаренок то ли завидует, то ли что-то скрывает, то ли чего-то стыдится. Я ждал, что он снова станет мрачным и задиристым и больше не мог доверять его хорошему настроению, как бы ни хотел этого. Думаю, я сам мог обидеть его таким недоверием.
***
Мы двинулись к заливу прежним путем. Пусть Бертран пел своему коню: "Ты Гром, ты Громила, покажи свое имя, растопчи врага!", а тот только ухом дергал: "Слушаю, дескать", близнецы хихикали, а я вспоминал милую ночь, но судьба уже раскрывала пасть, чтобы нас проглотить.
Мы попали на волнистую проплешину между хвойных перелесков и болотцем. Горизонта видно не было, и нам за каждым пройденным холмом открывался новый, точно такой же. Заведет куда-нибудь холмистый, словно покрытый девичьими грудями луг, потому что всегда любопытно - а что же там, за следующим холмом, не откроется ли что-то совсем новое, невиданное? Но коварные холмы, травяные груди, остаются холмами, местность не меняется очень долго, а местами она оказывается превращенной в лабиринт невысокой порослью новых сосенок.
Только встало солнце и закрепилось на небе, как Бертрану уже наскучило странствие по волнам земли. Он предложил забраться на самый высокий, по его мнению, холм (а на самом деле просто очередной) и осмотреться. Он тронул коня, и тот пошел рысью, удобной и какой-то расчетливой. Конь скакал, Бертран громко пел новую альбу. Если Бертран поет, значит, он не опасен, и мне это надоело. Серый конь выписывал змейку меж холмов, а всадник пел нежно:
– Нас утро встречает прохладой:
Увы, расставаться пора!
Прекрасная Донна, не надо
Со мною сидеть до утра...
Он выпугнул пару луней, и они, бледно-дымчатые, теперь ныряли в воздухе и старались напугать его тревожным и резким писком. Всадник выбрал холм, альбу превратил в боевую песнь:
– ... Судьба уже пасть разевает -
И сердце, и боль -пополам!
Всегда и вечно правая,
Бодрит меня.
Вернусь к тебе со славою
На склоне дня!
Он надолго застыл на холме. Я будто бы видел его лицо в лицо. Негустые прямые волосы были теперь подрезаны чуть ниже угла челюсти и лежали неподвижно, как богатый траурный платок. Я помнил - светлые глаза у него слишком выпучены, и левый как-то укатывается в сторону, чуть-чуть от линии взора. В своем костяном доспехе он был как молодой Араун, собиратель мертвой плоти.
Близнецы присели на ближайшем теплом склоне, пощипывали клубнику. Как зверьки. Оба будто в рыже-сереньких шапочках - у Косынки короткая шерсть растет прямо вверх, как у крота, а у Сумочки гладко лежит и блестит, словно у выдры.
Я при Бертране похож на Пуйхла. Такой же раб, бледный, бесцветный и безвольный... Я сидел оцепенело-лениво и медленно, беззлобно думал о том, как же он, злыдень, и эти два глупых звереныша мне надоели.
Бертран вернулся галопом, старый конь опять шел красиво и быстро. Оцепенение отпустило и меня; братья-грызуны тоже бросили свою клубничку и подтянулись.