Чтение онлайн

— Браво, — Гипнос вежливо поаплодировал моему жару, — ты всегда был красноречив, Гермес. Но, во-первых, такой восторг неуместен там, где место для скорби, а во-вторых, ты забыл про суд мойр. Пронзив через глаз голову Аполлона ничтожной веткой, мерзкая Герса обратилась к мойрам, которых спросила: «Какая смерть лежит на совести лучезарного Феба самым темным пятном?» И мойры ответили хором, что самой вопиющей и несправедливой была казнь Марсия, вся вина которого перед богом состояла только лишь в том, что он прекрасно играл на авлосе — двойной флейте, — чем вызвал жгучую зависть у олимпийца. Тогда бог живьем содрал кожу с флейтиста и прибил ее к сосне на склоне фокидской долины. «Бог безгрешен, — сказала Герса, — а если нет, то он больше не бог, а простой смертный, дела которого должны быть оплачены». И, взяв у мойры Клото из рук веретено всех человеческих жизней, она распорола коня-Аполлона с головы до паха и, погрузив руки в теплый живот, словно в сумку из черной овцы, вытащила на свет все внутренности на съедение рыбам, а затем, ободрав кожу с коня, прибила ее поверх кожи несчастного Марсия к той же корабельной сосне на склоне холма в фокидской долине.

Гипнос переменился в лице и потемнел глазами:

— Иногда, особенно в долгие зимние ночи, которые здесь так холодны и беспросветны, я могу рассмотреть, как она еще сверкает там золотым бессмертным пятном за последней чертой… Порой ее блеск ярок, как свет Геспер…

Застучали частые удары колокола.

— Наконец-то, — оборвал я строй его речи.

Начинался последний десятый заезд.

Стартовая машина выровняла на ходу корпуса лошадей, бегущих в финале.

Судья дал старт.

Наездники рванули поводья, упирая ногами в коляски. Полетела быстрая грязь из-под копыт и колес. Лошади яро помчались сквозь навесы нудного осеннего дождичка. Ожил бабский голос в динамике: «Лидирует крепыш… Сбавил Геракл… сбавила Гризельда… Жребий обходит Крепыша… Сбавил Патент… прибавляет Мадонна…»

Я угадал верную пару — первым пришел мой трехлетка Жребий и выиграл, а второй была — на спор с букмекером — кобыла Мадонна.

— А ты еще в форме, — шлепнул букмекер стопку рублевых купюр на клеенку. Он явно знал меня раньше.

— Целуй мою задницу, — потребовал я проигрыш чести.

— Плачу неустойку, — и толстяк добавил к деньгам двести баксов.

— Эй, Боря! — пытался я остановить уходящую тушу, — по последней.

— Оставь меня, Герман, — махнул тот ручищей, — я уже обоссался от пива.

Официант скучно навис над нами, желая содрать клеенку.

Публика повалила с трибун к выходу. Незаметно наступил вечер. Жокеи заворачивали взмыленных лошадей в конюшни. У касс стояли редкие счастливцы в ожидании выплат. Воронье стало слетаться к дорожкам, поклевать лошадиных ядер. Дождь штриховал воздух мелкими частыми иглами. Мир был недостоин богов.

— По последней! — ткнул грязным пальцем Гипнос в стопку купюр на столе.

Я сделал финальный заказ.

Официант сначала сдернул клеенку, обнажая утлый пластмассовый столик, нахлобучил на голову Гипноса видавшую виды шляпу, которая раньше покойно висела на стуле, и только затем принес две заключительные порции и поставил сироп на голый стол. При этом он явно выделял меня, как бы не замечая моего собеседника. Я дал лакею на чай десять баксов, чтобы он сгинул и не мешал, что тот и сделал с проворством хорька.

— С тобой не церемонятся, Гипнос.

— Я стал проигрывать, Гермес. А здесь в цене только удача.

— Сознайся, я — не Гермес, а ты — Павел Курносов.

— Не сознаюсь, — вставил в прокуренный рот сигаретку рассказчик и зябко кивнул в сторону бегового поля, — видишь, она все еще нам видна.

Я оглянулся — не без трепета и тайного страха… Бог мой! Над темной далью Москвы, чуть слева от шпиля высотки, у метро на Кудринской площади, в дымке дождя тускло тлело золотое пятно на стволе прозрачной сосны в горячем мареве последней черты… Все, что осталось от Аполлона.

— Хочешь, теперь я расскажу, что было дальше?

— Валяй, — и Гипнос поправил небрежно надетую шляпу.

— За Фебом настал час гибели Посейдона. Она пронзила его морским кортиком, и воздух вырвался из раны в резиновой оболочке со звуком: пасссс… Похожим, как две капли воды, на слово, с каким игрок выходит из игры: «пас».

Гипнос погрозил пальцем, но ничего не сказал.

— А Афину Палладу и всех богов, кто собрался под ее эгидой в пещере горы Ида во Фригии, она уничтожила за пятнадцать минут в игре «Терминатор в Элладе» и заработала все максимальные шестьсот очков.

— Что тебя так мучит, Гермес? — спросил он после долгой паузы. — Какие видения бродят в твоей больной памяти? Память богов можно сравнить только с тысячеглазым Аргусом, где каждый глаз ясно видит свою цель. А ты превратился в Циклопа, единственный глаз которого смотрит в одну и ту же точку, пока душа блуждает во мраке.

Я молчал — я сам не понимал своих слов и говорил по долгу, которого не мог опознать.

— Порой мне кажется, что в той околесице, которую ты несешь, мерещится какой-то тайный смысл, и на самом деле ты знаешь если не больше, то столько же, сколько я. Но тогда объясни мне все эти загадки!

Я только пожал плечами:

— Чья-то рука то и дело дергает меня за язык, Гипнос, чтобы поставить в тупик словами, которые я слышу из своих уст.

— Ты пытаешься объяснить то, что нельзя объяснить. Как ты и я, великий Гермес и старый Гипнос, оказались вдруг тут за пустым столом, без слуг и без жертвоприношений, черт знает где? На краю света, на ипподроме в последний день сезона? Стоит только начать задавать вопросы, как мы оба вновь спятим и окажемся в прежней психушке. Не лучше ли верить в то, что есть?

Я отлил ему своей водки в пустой стопарик, и тот благодарно выпил.

— Так вот, мой бедный Гермес. В том, что ты наблевал в мой рассказ, есть одно слово, под которым я могу расписаться. Это слово — игра. Действительно, без игры в том, как погиб Олимп и как мы с тобой уцелели, не обошлось. Но прежде чем настали минуты для той роковой последней игры, ты наконец-то вмешался в ход ужасных событий, Гермес. Ведь ты единственный, кто победил Герсу.

— Я?! — моя челюсть отвисла от удивления.