Инженеры
Шрифт:
– Ну, дай же, боже, дай, боже...
– Дай, боже, - помог ему Карташев, - що нам гоже, що не гоже, того не дай, боже...
Аделаида Борисовна кончиком платка, жалея грибы, вытирала кровь, а Карташев говорил Еремею:
– Вот, Еремей, как я угостил свою невесту.
– И чем то могло так оцарапнуть? - качал головой Еремей. - Та чему ж вы не гикнули, я бы лестницу приволок бы.
– Вот это верно! Пожалуйста, пока мы пойдем в дом, принесите лестницу.
Кровь перестала идти, но царапина была во всю щеку.
Скоро и Аделаида Борисовна и Карташев забыли о своем падении, отдавшись осмотру дома и рассказам.
– Вот и здесь меня раз высек отец... Господи, я, кажется, только и вспоминаю, как меня секли. Боже мой, какая это ужасная все-таки вещь наказание. Около двадцати лет прошло, я любил папу, но и до сих пор на первом месте эти наказания и враждебное, никогда не мирящееся чувство к нему за это... Тебя, конечно, никогда не наказывали?
– Нет... Меня запирали одну, и я такой дикий страх переживала...
На лице Аделаиды Борисовны отразился этот дикий страх, и Карташев совершенно ясно представил ее себе маленьким, худеньким, испуганным ребенком, с побелевшим лицом, открытым ртом без звука, которого вталкивают в большую пустую комнату.
– А, как это ужасно! Деля, милая, мы никогда пальцем не тронем наших детей.
– О, боже мой, конечно, нет!
И они еще раз горячо поцеловались.
– Я как будто, - говорил Карташев, - теперь, когда побывал с тобой здесь, никогда с тобой не разлучался. Ах, как хорошо это вышло, что мы поехали на кладбище, сюда. Мы опять и уже вдвоем родились здесь и с этого мгновения вместе, всегда вместе пойдем по нашему жизненному пути.
Они шли, держась за руки, и она молчаливо горячим пожатием отвечала ему.
– Еще на колодезь зайдем, откуда я вытащил Жучку.
По-прежнему там было тихо и глухо.
Карташев заглянул и сказал:
– Какой мелкий: не больше сажени, а тогда казался бездной без дна. Все как-то стало меньше - и сад и дом... Все тогда было больше...
Лестница уже стояла у стены, и около нее Еремей.
И Еремей уже не тот. Еще худее, выросла большая белая борода. За Зоськой умерла и толстая мать его Настасья, звонко кричавшая, бывало, сыну:
– А сто чертей твоему батьке в брюхо!
Другая теперь, злая, как ведьма, такая же худая, как и Еремей, ест поедом покорного, тихого, всегда бессловесного Еремея.
– Как здоровье Олимпиады?
Еремей махнул рукой и ответил неопределенно:
– Живет! На базар, бес, ушла...
Карташев дал ему двадцать пять рублей, и на бесстрастном лице Еремея сверкнула радость.
– Дай, боже, - говорил он, поддерживая лестницу, - щоб счастье, богатство було, щоб не перебрали всех денег...
На этот раз и благополучно взобрались, и благополучно спустились на другую сторону.
Домой приехали только к часу.
Их встретили все с радостными возгласами, поздравлениями и вопросами, где они запропали.
– Послушай, - весело кричал издали Сережа, - поддержи коммерцию и не выдай: я держал пари на сто рублей, что вы уже обвенчались? Неужели проиграл? Войди в мое положение...
Когда подошли и увидели расцарапанное лицо Аделаиды Борисовны, опять забросали вопросами: как, что случилось? А Сережа громче всех кричал:
– Ну, я выиграл, выиграл: повенчались, и он уже побил свою жену!
Когда выяснилось, откуда эта царапина, раздался общий вопль:
– Тёма!
И все смеялись, тормошили Карташева и кричали:
– Тёма сумасшедший!
Евгения Борисовна качала головой и с ласковым упреком говорила сестре:
– Как же ты согласилась лезть на стену?
Маня кричала:
– Нет, кто, кроме Тёмы, придумает в первый же день тащить свою невесту на стену и прыгать оттуда? Во всяком случае, Деля, ты видишь, как опасно за этим господином слепо следовать. Именно с ним и надо всегда и за него и за себя все обдумывать, а иначе он заведет вас в жизни в такие круги, из которых и выхода не будет.
Аделаида Борисовна ласково и весело посмотрела на жениха и ответила:
– Куда он пойдет, туда и я пойду, и всегда будет выход.
– Деля, Деля! Погибла...
Сережа отвел брата и сказал:
– И я погиб: как теперь заплачу проигрыш?
– Кому ты проиграл?
– Положим, самому себе... От этого меняется разве что-нибудь?
– Ничего не меняется, и я плачу за тебя проигрыш.
– Я всегда знал, что ты благородный человек: давай деньги!
Когда все успокоились, Евгения Борисовна, скромно и в то же время торжественно, подошла к Карташеву и сказала своим обычным наставительным тоном, слегка картавя:
– Я поздравляю от души вас и Делю. Сделайте ее счастливой... - И, улыбаясь, прибавила: - Старайтесь больше не царапать ее: пусть этой царапиной ограничатся все неприятности вашей будущей семейной жизни...
Отъезд был назначен на другой день.
Аделаиде Борисовне надо было кое-что купить на дорогу, и после завтрака она с Карташевым поехали в город.
В магазине золотых вещей Аделаиде Борисовне понравилось миниатюрное золотое колечко с маленькой жемчужиной.
– Это детское кольцо, - сказал приказчик.
Но Аделаида Борисовна примерила, и оно нашло на ее мизинец.
Кольцо стоило восемь рублей, и Карташев купил его. Он хотел еще покупать, но Аделаида Борисовна твердо сказала:
– Это кольцо я буду всегда носить, когда вас не будет около меня, я буду смотреть на него и думать о вас. Но больше я ничего не хочу. Это такой старый и неприятный обычай дарить своей невесте.
Карташев вспомнил подарки Неручева, когда он был женихом Зины, бриллиантовый фермуар, аметистовый прибор, - все это были такие дорогие вещи, и в то же время охватывало, смотря на них, такое тоскливое чувство, так холодно сверкали те камни, и где они теперь?