Чтение онлайн

— А что я тебе говорил — проверено.

— Я немного полежу, отдохну.

— Валяй.

Солнце уже подбиралось к зениту. Чайки по-прежнему кричали над водой. Но дельфинов (я всегда радуюсь их появлению) нигде не было. Ничего не хотелось. Только лежать бы вот так да смотреть на морскую даль… Наконец я взял себя в руки. «Ну, сейчас или никогда, — подумал я, прыгая с борта лодки.

Я плыл ко дну, стремительно работая ластами. Время, казалось, остановилось. Но у самой скалы сил и запаса воздуха в легких было еще достаточно. Песчано-каменистое дно имело странный серо-рыжий оттенок. Рыбы видно не было. Давление на барабанные перепонки возросло, голова словно раскалывалась на части. Невероятными усилиями воли я заставил себя погрузиться еще глубже. И тут из-за обломка скалы, прилегающего к подводной банке, на меня выплыла большая пучеглазая рыба. Ее уродливо выпяченные вперед губы вызывали чувство омерзения. Рыба остановилась, тараща на меня глупые глаза. Должно быть, это вожак. Следом за ним появилась еще парочка, но они тут же проворно спрятались в расщелину под обломок скалы. До горбыля было не менее трех метров, а от меня требовалось попасть наверняка. Я сделал гребок, и вожак, испугавшись, юркнул в сторону. Все, еще секунда промедления — и мне не всплыть. Я чувствовал, как немеют руки и ноги. Вздрогнув в испуге, я сделал движение, чтобы, оттолкнувшись ото дна, стрелой взлететь вверх, но в это время прямо на меня из-за скалы выплыл еще один горбыль. Увидев прямо перед собой человека, он явно опешил и нехотя стал разворачиваться носом к темной расщелине. Испытывая муки удушья, угасающим сознанием понимая, что это конец, не помня, зачем мне нужна жизнь этой рыбы, но зная, что нужна, я мысленно проговорил: «Прости, рыба» — и выстрелил. Острый наконечник проскочил сквозь ребра рыбы и пробил ее внутренности. Ружье выпало из разжавшихся пальцев. И тут меня накрыла большая серая тень. Я принялся вертеть головой — пытался увидеть свет и, не найдя его, конвульсивно заработал ногами, чтобы нащупать дно. Дна не было. Кругом зияла пустота. Руки последними усилиями воли потянулись к ремню. Ремень начал сползать и вместе с грузом полетел на дно. Тело не так быстро, как мне хотелось бы, стало подниматься вверх. Значит, еще не все… Только бы не глотнуть воды… Вверх, вверх, вверх… Во что бы то ни стало вверх! Но сколько еще будет продолжаться эта мука? Мир каких-то видений окружил меня, завертелся, запел, заплясал. Потом все окончательно исчезло…

— Ну, ты, приятель, здоров нырять, — сказал Алик, когда я наконец открыл глаза.

— Здоров, — выдавил я и чуть было не захлебнулся от приступа неудержимой рвоты.

Что было потом — не помню. Очнулся я часа через два и сразу стал шарить рукой по дну лодки.

— Не беспокойся, вот он, — сказал Алик, небрежно подтолкнув мне пронзенную гарпуном огромную рыбу.

Он рассказал, как все было.

— Ты слишком долго пропадал. Гляжу, время вышло. Я менжанулся, освободил канат якоря и полопатил на ту поляну, где ты погружался. Встал на седуху, гляжу по сторонам — ни хрена не видать. Ну, соображаю, надо сигать за пацаном. Вдруг что-то темное замаячило. Прищурился: ты в толще висишь — не доплыл до поверхности каких-то пяти метров. Я нырнул, поднял тебя на борт и вот, как видишь, откачал. И притом, прикинь, скользнул я взглядом по поверхности, а катушка-поплавок — вот она, рядом. Видать, ты задел горбылю какой-то важный жизненный орган, а то он утащил бы ее знаешь куда? Ого! Такая лошадь если попрет на глубину, — и тридцатиметрового шнура не хватит.

После этого мы с Аликом поплыли в поселок и на причале расстались.

Когда я пришел в Царскую бухту и стал звать Ниагару, никто не отвечал. Тогда я поплыл с положенным в сетку горбылем на яхту и взобрался по веревке на борт. Все люки и двери оказались задраенными, только камбузный отсек почему-то был открыт. Протиснувшись в узкую дверь, я положил горбыля на стол, затем достал из кармана приготовленную заранее розовую ленточку. Обвязав ею рыбу, сделал красивый бантик.

Вечером Ниагара снова выступала в «Парадизе», и я, конечно, был там, в первых рядах ее поклонников. После представления она подошла ко мне и совсем буднично сказала, что нашла принесенного мною горбыля. Я угостил ее кофе. Мы мило беседовали, но по-прежнему она держалась так, что чувствовалась дистанция. Даже, помнится, когда я захотел узнать ее настоящее имя (ведь не назвали же ее родители в честь водопада), она ушла от вопроса и тут вдруг вспомнила, для чего оказалась вместе со мной за одним столом.

— Ты не забыл, у тебя еще два задания?.. — протянула она, задумчиво облизывая блестящие перламутром помады губы. — Слабо тебе с твоими способностями простоять на руках, ну7, скажем, три минуты на стене Генуэзской крепости? — и, видя мое замешательство, добавила: — Ладно уж, скажу и третье задание, которое ты все равно не выполнишь, ведь устрицы, за которыми нужно нырнуть, живут на глубине двадцать метров. И это опять без акваланга…

Тут я не выдержал и круто резанул:

— А знаешь, не пошла бы ты со своими устрицами… — и замолчал, чуть было не сказав большее. — Я за большую любовь, но я не камикадзе.

Она бросила на меня презрительный взгляд и резко встала, хотела уйти, но остановилась, выговорила ледяным голосом:

— Я понимаю, что большую любовь проще купить за тридцать долларов на соседней танцплощадке, чем за нее бороться:

Она гордо тряхнула золотом волос и направилась к выходу.

И тогда я, посидев некоторое время в задумчивости, побежал за ней.

— Хорошо, согласен, — сказал я, догнав ее на кипарисовой аллее.

…В этот вечер она рассказала мне свою банальную историю о том, как преподаватель танцев лапал ее своими похабными ручищами и цирковое училище пришлось бросить; и о том, что безденежье привело ее в шоу. Разговор получился по душам. И все же при этом она не забыла напомнить как бы в шутку, что уговор дороже денег и что я должен буду выполнить ее желания. Но я уже сам готов был выбрать самое сложное задание…

Однако в ту ночь, под утро, началась буря. Я проснулся в пять часов, как будто кто толкнул меня в бок. За окном сильно качались деревья, и слышно было, как жутко шумит море. Быстро одевшись, я схватил веревку, выбежал во двор и, пройдя через калитку, оказался на набережной. Песок шипел. Огоньки стоявших на рейде судов поминутно скрывались в бушующих волнах и появлялись снова. Я добежал до забора, огораживающего причал завода шампанских вин, и под ярким светом фонарей увидел ужасную картину: большущий катер, вероятно, сорвало с якоря и теперь било о бетонный пирс; после одного из ударов, он завалился на бок и на глазах начал тонуть. И туг ноги сами понесли меня в сторону Царского пляжа. Тьма была непроглядная. Пробираться приходилось вслепую. Сколько раз бегал этим маршрутом — и все же сбился с пути. Я неудачно выскочил на край каньона, сорвался с обрыва и, раздирая одежду, руки и лицо торчащими ветвями колючей растительности, покатился вниз. Остановиться смог только на тропе, которая вилась по самому дну каньона. Она вскоре вывела меня к бушующему морю. Огромные волны накатывались на берег и, накрывая полностью поверхность пляжа, разбивались о скалы; потом, пенясь и шипя увлекаемым за собою песком, они отступали далеко в море, набирали новые силы и снова бросались в мою сторону, как гигантские чудовища. Увязая и падая в волнах, я метался по краю пляжа, но ничего разглядеть не мог: нигде не было видно ни призывающих к спасению сигналов, ни даже габаритных огней, которые обязаны включать ночью любые суда. Лишь пробившись в самый край пляжа, с левой стороны, я увидел что-то длинное, чернеющее в пенящихся волнах. Мачта! Это был искореженный о скалы обломок мачты. Как раз в это время сквозь разредившиеся облака на какой-то миг проник неяркий утренний свет, предоставив мне возможность разглядеть беснующуюся поверхность бухты. Яхты нигде не было!

— Ниагара! — закричал я в отчаянье.

И вдруг, словно меня услышали, сквозь грохот волн прорезался едва слышный женский крик.

— Ниагара? — удивился я и заорал, что есть мочи: — Ниагара!

— А-ах, — снова раздался где-то протяжный стон.

Я стал карабкаться по уступу скалы по направлению к Гроту Шаляпина. Когда я был уже довольно высоко над прибоем, вдруг заметил на сером фоне мокрого камня темную человеческую фигуру. Лихорадочно стал нащупывать вокруг себя какой-нибудь выступ, наконец ухватился за металлическую арматуру, торчащую из каменного парапета, и привязал к ней конец веревки. Затем сбросил всю бухту: она, разматываясь, полетела вниз. Я стал спускаться и быстро достиг воды, но тут волны принялись неистово бить меня о скалы. Я подставлял руки, плечи, чтобы смягчить удары, но это мало помогало. Меня вертело, качало и швыряло раз за разом о скалы. Я не мог найти выступа или трещинки, за которые можно было ухватиться и прижаться к холодным камням хотя бы на время, чтобы избавиться от этого сумасшедшего избиения стихией. Я не видел, но знал каким-то внутренним чувством, что Ниагара где-то рядом, слева. Веревка была длинная, и я обвязал вокруг пояса ее свободный конец. Это страховало меня при передвижениях на некоторое расстояние вдоль берега. Медлить было нельзя, и я напролом ринулся налево. Тут же волна больно швырнула меня о скалу. Я уцепился за выступающий камень и, когда волна отхлынула, спрыгнул на оголившееся дно и совершил несколько шагов, прежде чем волны снова страшно ударили меня о скалу. Но я успел заметить Ниагару. Она корчилась от боли на камне, вцепившись в него мертвой хваткой. Я бросился к ней, но волна с силой швырнула меня вперед, и я только причинил девушке дополнительную боль, налетев на нее.

— Держись за меня! — закричал я сквозь грохот прибоя на ухо Ниагаре.

Она не отрывалась от камня. Я тряс ее, но она сама словно превратилась в камень.

— Что с тобой? Возьми себя в руки. Держись за меня! — снова прокричал я.

Она повернула ко мне мокрое лицо и начала дрожать сильно-сильно, так что я слышал за этим кошмарным шумом, как стучат ее зубы. Гигантская волна снова ударила нас о скалу, и, когда она сошла, я стал отдирать от камня руки Ниагары. Но сделать это было не так-то просто. Хватка была железная. Я с силой рванул девушку на себя, ее ладони разжались, и туг же она вцепилась в мою шею так крепко, что я едва не задохнулся от удушья. Перехватив одну руку Ниагары, я сумел отвести ее ей за спину и, обхватив за талию, прижать к себе. Очередная волна легко швырнула нас на камни, и после этого Ниагара обмякла. Ценой неимоверных усилий, подтягиваясь по веревке и придерживая свободной рукой спасаемую, я сумел приблизиться к месту подъема. Она была очень слаба и только едва слышно стонала. Опасаясь, что удары волн о скалы окончательно погубят девушку, я все же обвязал ее веревкой под мышками, сам ухватился за спасительный шнур выше и начал подниматься наверх. Взобравшись на площадку перед сквозным гротом, упершись ногами в каменный парапет, я стал поднимать Ниагару. К моему удивлению, подъем проходил довольно легко, и, когда девушка была уже близко ко мне, я увидел, что она еще способна карабкаться. Вскоре на парапете появилась ее рука, и я, ухватившись за нее, вытащил Ниагару на спасительную площадку. После этого она сразу потеряла сознание. Я отнес ее в грот и положил на сухое место. Мне долго не удавалось привести ее в чувство. Я осторожно тормошил Ниагару за плечи, едва дотрагиваясь до нежной кожи ее осунувшегося лица, вытирал выступившие бусинки влаги и все приговаривал: «Ниагара, Ниагарочка, что с тобой? Очнись!» Потом я догадался сбегать к противоположному выходу из грота, обозначенному наступившим рассветом, и там, в маленькой тихой бухточке, втиснувшейся под каменные своды, набрал в пригоршни воды. Вернувшись, я осторожно выплеснул влагу на лицо Ниагары. Она застонала, и я перенес ее к тихой бухте. Здесь была подветренная сторона и грохот волн слышался отдаленно. А может быть, шторм стал утихать. Она жаловалась на боль во всем теле и тошноту. О своей боли я старался не думать, хотя содранные до крови участки тела невыносимо ныли. Надо было нести девушку в поселок, но она просила, чтобы я пока ее не тревожил. Небо постепенно прояснилось, и, наконец, я смог увидеть ее несравненные голубовато-серые глаза, которые были прекрасны даже в этот час, когда в них застыла боль. Я не мог отвести взгляда от милого лица. Вдруг темные зрачки сузились, в них заискрилась жизнь, и Ниагара слабым голосом сказала:

— Какая я дура! Тебя не надо было испытывать. Ты… Я… — Она запнулась, и тут же крупные слезы покатились из ее глаз. — Поцелуй меня.

Я с трепетом приложился к ее припухшим бледным губам…

Потом она, всматриваясь в мое лицо, медленно проговорила:

— Вначале я думала, что ты один из тех уродов, для которых я являюсь предметом обычной похоти.

Она замолчала. Я видел, как тяжело ей подбирать слова и поэтому перевел разговор в шутку:

— Извини, устриц не было, достал тебя.

Через неделю наши раны почти зажили, и мы отправились ко мне в Москву. Вскоре мы поженились. Да, конечно, как я и думал, Ниагара — это ее не настоящее имя. На самом деле мою любимую зовут Алена.

Кир БУЛЫЧЕВ

ГЕНИЙ ИЗ ГУСЛЯРА

Таланты, независимо от названия и масштаба, не имеют никакой связи с человеческими качествами и уж тем более с умом. Мы же заблуждаемся, полагая, что если человек талантлив в перестановке с места на место шахматных фигурок, то он уже вправе судить об истории, хотя никогда ее прежде не изучал, зато отлично умеет складывать два и два в любой степени. Но мы должны верить его предположению, что Гомера не существовало, потому что в то время русский князь Навуходоносор завоевывал столицу государства ацтеков в северной Антарктиде. У меня был знакомый трубач, который так и не смог одолеть средней школы, отчего ни ему, ни школе хуже не стало.