Чтение онлайн

В Нью-Йорке на моем МАТРАСЕ С КЭНЕЛ-СТРИТ я сидел и так и эдак РАСКИДЫВАЛ УМОМ, с какой это стати мой брат пишет ПОСРЕДСТВЕННУЮ КАРТИНУ. Он молчал, я не спрашивал. Вот что самое скверное.

В Болоте я заглянул в большой ящик под маминым шкафом, когда я оставался один, всюду СОВАЛ СВОЙ НОС, прости Господи. Говорят, я уродился заторможенным и разбил матери сердце, а по-моему, у меня что-то украли. Что-то случилось, что-то пропало, только запах камфары из ящика. Мы не стали об этом говорить, как теперь о моем пропавшем стуле, обошли, как что-то грязное илистрашное, почему он рисует ПОСРЕДСТВЕННУЮ КАРТИНУ? Голова трескается. Я не мог удержать мысли, скользкие, как червяк, испугавшийся крючка.

Мой брат приехал в Нью-Йорк, ни один человек в ресторане не знал его имени, он обозлился: никто не преклонятся перед великим ЭКС-МАЙКЛОМ БОУНОМ, он стал маленьким, съежился, почернел, как уголь из шахты в Мадингли. Накупил чернильных карандашей в «Пёрле» и вперед, стирает и стирает, самого себя пытается стереть, обратить в пыль.

Что произошло, этого мы никогда не узнаем.

Обойдем, обойдем.

Марлена Кук из Беналлы. Майкл Боун из Бахус-Блата. Короли и Королевы Мерсер-стрит. Он забрался на крышу и выложил свой холст на глазах у ночи. Яичный белок, черная сажа, падают сгоревшие души.

КТО НЫНЕ ИЗБАВИТ МЕНЯ?

Хью ничуть не изменился с того дня, как я забрал его с собой в Мельбурн. Он пытался утопить папочку – взаимно, – а на меня зыркал так, словно это я виноват во всех его несчастьях. В маминой кухоньке с низким потолком я застал его в тот день, заслонил весь свет в окне, что выходило на Гисборн-роуд, словно громадный свидетель Иеговы в черных ботинках для церкви, брюках от Флетчера Джоунса, в белой рубашке с короткими рукавами и при галстуке. Бриллиантин превратил его волосы в мокрую горелую умбру, маленькие ушки-раковины подыхали огнем. А глаза все те же, маленькие злобные глазки, теперь они щурятся на Марлену.

На Мерсер-стрит я спросил его:

– Что тебе, блядь, не по нутру?

Молчание.

– Таблетки пьешь?

Он с вызовом уставился на меня, а потом сник и ретировался на жалкое продавленное ложе, и оттуда, накрыв одеялом и себя, и крошки тостов, следил за тем, как моя любовь читает «Нью-Йорк Таймс», наблюдал за ней с напряженной бдительностью, словно за ядовитой змеей.

Марлена оделась для пробега в мешковатые шорты и грязную белую футболку. До сих пор она как будто не замечала оказываемого ей моим братом внимания, но когда она поднялась, Хью склонил голову набок, приподняв одну бровь.

– Что такое? – спросила она.

Зазвенел звонок.

Хью задрожал и спрятался под одеяло.

Глупый засранец, но я реагировал на звонок не лучше. Ни к чему детективу Хреноголовому интересоваться картиной, которую я прошлой ночью бережно завернул в газеты. Она снова лежала на том же самом месте, где я оставил ее, когда только что отдраил – у стены.

Я решил убрать ее с глаз долой и только поднялся, как вошел Милт Гессе. Впервые я обрадовался старому охотнику на телок, ведь он пришел затем, чтобы отдать наше сокровище в чистку. Однако мой брат глянул на вошедшего так свирепо, что я испугался, как бы он на него некинулся.

– Тпру, – сказал я. – Тпру, Доббин. [99]

Не осознавая угроз, Милт вплотную подошел к огромной ссутуленной фигуре, протянул руку:

– Мы с вами еще не встречались, сэр. Вы тоже австралийский гений?

Но Хью не желал прикасаться к нему, и Милт, как всякий нью-йоркер, знакомый, без сомнения, с любыми проявлениями безумия, свернул к столу и полез целоваться с Марленой.

– Куколка!

Левая рука, недавно ушибленная при падении, висела на бинте, он приподнял правую, чтобы Марлена засунула сверток ему подмышку.

А Хью весь сжался, подтянул колени к груди, раскачивался из стороны в сторону. Кто его не знал, подумал бы, что он не замечает гостя, но я нисколько не удивился, когда мой братец вдруг вскочил, едва Милт повернулся уходить.

– Я тебя провожу, – громко сказала Марлена.

Хью снова рухнул на колени, закопался в месиво постели, отыскал там свое пальто, ухитрился отделить его от одеяла и простыни, и не успели Марлена с Милтом отойти подальше, как он уже устремился к двери.

– Нет, друг, не стоит.

Я преградил ему путь, но он оттолкнул меня в сторону.

– Нет, друг. Будут неприятности.

Он приостановился.

– Кто это такой?

– Он взял картину в чистку.

– А!

Он отступил, озадаченный, потом на его лице медленно проступила идиотская всеведущая усмешка, как будто он – он, и никто другой – посвящен в некую тайну.

– Что это тебе пришло в голову, друг?

Постучал себя по голове.

– Ты думаешь?

– Крыша, – заявил он.

Я физически не мог вынести эту усмешку.

– Какая еще крыша, друг?

Он отступил еще на шаг, ближе к матрасу, ротик до невозможности маленький, уши наливаются кровью. Когда он завозился, устраиваясь в своем гнезде, его сухие волосы наэлектризовались и встали дыбом. В таком виде, чудище с жуткой ухмылкой, застала его вернувшаяся с пробежки Марлена.

Она тоже была на пределе, все время, и сколько бы ни бегала, сколько бы ни работала с гантелями, места себе не находила.

Присев у стола, она поспешно уткнулась в «Таймс».

– Ты сожгла школу, – заявил мой брат.

«Ох, Хью, – пробормотал я про себя. – Хью! Хью! Хью!»

Марлена вспыхнула, на фоне тонкого розового румянца проступили мельчайшие бледные веснушки.

– Что ты сказал Марлене?

Обхватив большие круглые коленки, Хью удовлетворенно захихикал.

– Она сожгла среднюю школу Беналлы.

– Какой ты странный, Хью, – улыбнулась Марлена.