Кровавое солнце
Шрифт:
Сзади донесся еле слышный скрип, и ребенок волчком развернулся; подняв голову, он в ужасе впился взглядом в медленно вращающуюся дверную ручку. Он пронзительно закричал…
Арнад обернулся, но запоздал буквально на секунду; дверь распахнулась, и метко брошенный нож угодил ему прямо в спину. Издав горловой клокочущий крик, он рухнул поперек стола и затих. Комната неожиданно наполнилась темными фигурами в масках и капюшонах. Ребенок услышал, как пронзительно вскрикнула Кассильда, и увидел, как она упала. Клейндори, выхватив из-за пояса у мертвого Арнада нож, сцепилась с одной из замаскированных фигур.
Заходясь криком, молотя маленькими кулачками, кусаясь, пинаясь, царапаясь, ребенок метался между темными фигурами, словно дикий зверек. Он умудрился вскарабкаться на спину одного из убийц и, захлебываясь рыданиями и нечленораздельными страшными угрозами, замолотил того кулачками по голове. Клейндори с криком вырвалась из рук державших ее людей, схватила ребенка, прижала к груди, судорожно стиснула, и ужас ее ребенок ощутил как физическую боль; глаза их встретились…
На мгновение жгуче, ослепительно вспыхнула пылающая нить раппорта, и за это мгновение ребенок точно узнал, чем беглецы занимались и зачем; узнал всю историю Клейндори, узнал всю правду…
Потом грубые руки схватили его и отшвырнули в сторону; он больно ударился о каменный пол. Тяжелый сапог пнул его под ребра; внутри взорвалась боль, и он неподвижно замер, а в ушах его зазвенел крик:
— Передай варвару, что не вернуться ему больше на равнины Арилинна… И так будет со всеми предателями, Золотой Колокольчик!
Невероятная, невыносимая агония скрутила все его существо, словно сердце пронзили ножом; нить раппорта, вспыхнув последний раз, милосердно погасла. В комнате стало темно, хоть глаз выколи, и мир вокруг исчез; воцарились чернота и тишина…
В дверь тяжело застучали. Ребенок, лежавший без сознания на полу, шевельнулся и застонал, видя перед глазами одну только тьму. Превозмогая боль, он попытался заговорить, позвать… но волной ужаса нахлынуло воспоминание. Глаза у ребенка стали, как у загнанного кролика, и, зажимая маленькими ладошками рот, он безмолвно скорчился под столом. Стук в дверь становился громче и громче; послышались удары чем-то тяжелым. Наконец створки распахнулись, и скорчившийся под столом ребенок услышал голоса.
— Всемогущий Зандру! — испуганно пробормотал кто-то и протяжно присвистнул. — Нас опередили. Эти фанатики и убийцы…
— Говорил же я, Раган, раньше надо было пытаться выйти на них, — произнес второй голос.
— Я и пытался, черт побери, но Кервин даже не пожелал со мной разговаривать! Что до этих… — Он грязно выругался. — Сам знаешь, за кого сыновья Семи Семейств нас держат. Так я и знал, что этим все и кончится — но никак не думал, что они пойдут на убийство! — В бессильном гневе кулак обрушился на стол; скорчившийся под столом ребенок задрожал и еще плотнее зажал ладошками рот, чтобы задавить рвущиеся наружу рыдания. — И когда я думаю, что мы могли бы защитить их…
Второй из новоприбывших, озираясь, бродил по комнате. Говорили эти двое по-дарковански, с сильным горским акцентом, характерным для местности за Карадином; голос второго звучал грубо и хрипло.
— Лорд Арнад, — перечислял он, — и Кассильда Эйллард, и Клейндори. Где Кервин?.. уволокли, скорее всего, чтобы замучить до смерти… всемогущий Зандру! — осекся он с удивленным вскриком. — Это еще что такое — дети!
— По крайней мере, этих чертовых фанатиков хватило на то, чтобы не трогать щенков.
— Может, их просто не заметили, — огрызнулся первый.
Трясущийся под столом ребенок подобрался к краю свисающей до пола бархатной скатерти и осторожно выглянул в щель между складками. Близнецы проснулись, а над ними склонились, переговариваясь, двое даркован — высоких и одетых, как принято в горах.
— Ребенка Клейндори я что-то не вижу, — говорил первый. — Ума не приложу, что они…
— Прикончили бедного щенка, скорее всего, — отмахнулся второй. Вдруг он присвистнул: — Но у этой парочки в жилах тоже комъинская кровь! Послушай, знаешь, что земляне… — голос его снизился до шепота.
Внезапно он замер, прислушиваясь.
— Кто-то идет, — сквозь зубы процедил он. — Хватаем мальцов, да чтоб не пикнули!
Прячущийся под столом ребенок глядел, оцепенев от ужаса, как двое горцев-даркован ловили близнецов, с которыми он каких-то полчаса назад возился на ковре; поймав, они торопливо укутали тех в свои плащи. Дверь отворилась и затворилась. В комнате стало темно.
Потом дверь снова распахнулась, и с душераздирающим криком в комнату ворвался человек, одетый по-земному. Его шатало, вся одежда его была изорвана, лицо в крови; притаившийся под столом ребенок почувствовал чудовищную боль, словно в нем что-то надломилось. Он попытался закричать, но изо рта вырвался только сдавленный вздох. Тогда он толкнул в стороны тяжелые складки бархатной скатерти и, спотыкаясь, бросился к мужчине, одетому по-земному; тот вскрикнул от удивления, а потом ноги у ребенка подломились, и он снова полетел в черноту.
Он был укутан в теплое одеяло; на лицо его сеялся мелкий снег; он насквозь промок, и ему было больно, и кто-то нее его на руках в очень неудобной позе; он попытался пожаловаться, но горло не желало выталкивать слова. Казалось, прошла целая вечность, но вот наконец он оказался в теплой комнате, и чьи-то заботливые руки кормили его с ложечки теплым молоком. Он открыл глаза и захныкал. Он лежал на коленях у незнакомой женщины, а одетый по-земному мужчина сидел, ссутулившись, в кресле; окровавленное лицо его было лишено всякого выражения, а в глаза было страшно смотреть.
— Убили всех троих, — еле слышно говорил он. — А мои мальчики… одному Богу известно, что эти проклятые убийцы с ними сделали!
Ребенок, которого звали Джефф, открыл рот, чтобы сказать: «Ничего не сделали, их забрали другие люди», — но снова сумел издать одно слабое хныканье. Мужчина перевел взгляд на Джеффа; лицо его задергалось, и он произнес:
— Бедный малыш, он прятался под столом — должно быть, видел, как их всех убивали. Моих… моих мальчиков забрали, но этого парня оставили; наверно, посчитали мертвым — ему тоже досталось, как видишь.