Ленькина радуга
Шрифт:
Город уходил назад со своими стремительными кранами, автоматами для воды, буквами «М» над станциями метро, лязгом трамваев и газетными киосками. Все ниже падала черта горизонта, а небо все поднималось и поднималось, огромное, неспокойное, в вихрях темных туч, в кусках синевы, в солнечном блеске и ветре.
Вот шоссе берет круто вверх, и они уже въезжают в него, в это неохватное небо, въезжают, как в широко распахнутые ворота, ведущие в иной мир.
Скоро они свернули с шоссе и поехали по плотной грунтовой дороге.
Иногда, захлебываясь встречным ветром, Ленька кричал:
— Устала?
Инга мотала головой, и они мчались дальше.
Ленька видел ее старательно склоненную над рулем спину — точно так же склонялась она во время диктантов над партой. В его глазах, как белые бабочки, мелькали два бантика в ее волосах. Красная сумка смешно подпрыгивала на багажнике. Ее ноги, слегка поднимая ее и покачивая из стороны в сторону, упруго упирались в педали.
Какое у нее редкое, странное имя. Нерусское оно, непривычное, но красивое и выговаривается легко, весело и вместе с тем немного грустно. И он, сам не зная почему, начинает подыскивать рифмы к ее имени. Найти их нетрудно, они вокруг него.
Ленька судорожно сжимает ручки руля и шепчет:
— Тропинка, былинка, спинка, травинка…
Все слова почему-то уменьшительно-ласкательные, и ни одного обычного.
Ленька нажимает на педали и едет колесо в колесо с ней.
— Хочешь еще?
Она кивает головой.
Ленька снимает с руля правую руку, закидывает за спину, отстегивает пряжку рюкзачного кармана. Рука коротковата. Он сдвигает рюкзак на бок, безжалостно заламывает руку за спину и вытаскивает три «Раковые шейки».
Инга косится на него, улыбается.
Они идут колесо в колесо.
Ленька снимает и вторую руку с блестящего руля, работая одними ногами, выпрямляет корпус и начинает снимать обертку и серебряную бумажку.
— Держи!
Она смеется, изгибает в его сторону шею и открывает рот.
Ленька точным движением, не коснувшись губ, вкладывает ей в рот липкую полосатую конфету. Она тотчас исчезает, и на щеке, обращенной к Леньке, появляется бугорок.
Жарче пригревает солнце. Немного парит.
— Еще?
— Ага.
Новая конфета движется по воздуху к ее рту. Миг — и она исчезает, и Ленька отдергивает руку: едва не отхватила с конфетой и его пальцы.
Инга закрывает глаза, хохочет и улетает вперед, а Ленька смотрит на белые вмятинки от ее зубов на кончиках пальцев. Пальцам и больно, и щекотно. Ленька встряхивает рукой и бросается вдогон.
В лицо дует ветер, хороший ветер, пропахший пыльцой полевых цветов, дождливой землей, солнцем, — ветер, процеженный листвой березовых рощ, хвоей сосен и елок. Он качает на поле ромашки и колокольчики, рвет натянутую между сучьев паутину, ерошит на Ленькиной голове выгоревшие волосы, гонит по небу облака…
У поворота он нагоняет Ингу.
Она прислонила к березе велосипед и стаскивает с себя курточку. Стащила, получше заправила в брюки кофточку. Ленька старается не смотреть на нее, но это так трудно, это почти невозможно.
— Спрячь к себе в рюкзак, — просит Инга, аккуратно складывая курточку, и Ленька с не присущей ему суетливостью сует курточку в рюкзак, тихонько вздыхает и затягивает шнур.
Без курточки, в коротеньких, плотно облегающих фигуру брючках она кажется немыслимо стройной, неправдоподобно красивой. Да совсем и не кажется, она такая и есть!
Они вскакивают на седла и несутся по лесному тоннелю вперед. Шины прыгают по корням, по рытвинам и бугоркам, по пляшущим пятнам солнца, как-то ухитрившегося пробиться сквозь эту чащу, эту крышу из листвы и сучьев.
Они летят вперед. Он — сзади. Он должен видеть ее перед собой, в его глазах должна мелькать ее полосатая спина, ее слегка покачивающийся корпус. И красная сумка на багажнике.
Ленька вспоминает, как водил ее в кино на вечерний сеанс, на картину, смотреть которую до шестнадцати не рекомендуется. А они с ней как раз в таком возрасте, когда билетерша сомневается и, видя, как умоляюще смотрят их глаза — Инги и его, — пускает, хотя на эту картину с поцелуями и другими сугубо взрослыми вещами их следовало бы пустить года через два…
Внезапно машины влетают в солнце, в блеск, в синеву. Под шинами хрустит песок. Перед ними река. Не очень широкая, не очень бурная. Но самая настоящая. Белый песок слепит глаза. Несколько грузных пожилых дачников загорают на песке.
— Поваляемся? — Ленька упирается одной ногой в землю.
— Можно.
Они отводят к кусту велосипеды, кладут их, мгновенно раздеваются и бегут к воде. Инга в синем купальнике, Ленька — в черных плавках, уголком стягивающих бедра. Они бросаются в воду.
Визг разрезает тишину полей и лесов. Вода оказывается дьявольски холодной, точно в проруби. Инга выскакивает и по-оленьи, высоко вскидывая ноги, изогнувшись в беге, грудью вперед, мчится к берегу. Ленька летит следом, несколько раз плюхается в воду, пытаясь настичь ее. Промахивается. Наконец хватает ее за лодыжку, тащит на глубину. Она с визгом плавает, и он не дает ей повернуть к берегу.
Вода поджимает дыхание, вода леденит ноги.
Они доплывают до отмели, трясутся от смеха, как озябшие щенки, клацают зубами и бегут к берегу. Ныряют в раскаленный песок.
— Хочу пить, — просит Инга.
Ленька достает грушу, от одного аромата которой сводит челюсти. Инга вонзает в нее зубы, захлебывается от сока. Сок течет по подбородку, по тонкой худенькой шее, по купальнику, по рукам.
— Еще есть? — Она отбрасывает за хвостик огрызок и за новый хвостик берет новую грузинскую грушу. И снова по лицу и рукам ее течет густой клейкий сок.
Инга потягивается; длинные ноги ее, загорелые и прямые, ступнями толкают вниз песок. Лежа навзничь, она наугад бросает огрызок, и он падает рядом с моржовой тушей какой-то дачницы.