Чтение онлайн

А стихи у него, судя по подстрочникам, рождены человеком с чистой неразвитой душой: мальчиком он был определен в медресе, но не воспринял Аллаха, а отдался другой религии — его богом стал коммунизм, пророком — партия. Оба понятия слились в два имени: Ленин и Сталин. Служил он им преданно и честно и, судя по многим его соплеменникам, продолжал бы служить и в ссылке, и вернувшись из нее через тринадцать лет. Не только телом, но и духом: славя своих палачей в стихах и в прозе, называя их именами своих детей. (У одного моего балкарского друга родилась в ссылке дочь, которую он назвал Сталина.)

Итак, мы с Юлькой начали переводить стихи Будаева. На этот раз не вместе.

…Восходов пылающих зарево,

Снега на Эльбрусе седом —

Моя Кабардино-Балкария,

Мой светлый и радостный дом.

(Так пел от всей души автор в 1937 году.)

Это перевод Юлия Даниэля. Ему вторил и я:

…Родина зажгла нам

Свет Октября.

Мы волшебным планам

Верим не зря.

С каждым днем сильнее

Наша страна,

С каждым днем яснее

Даль нам видна!

(Тот же 1937 год.)

И опять меня перебивал Юлька:

…Но буря октябрьская, ярая,

Невзгоды навек унесла —

Моя Кабардино-Балкария,

Ты счастье свое обрела!

Полагаю, что не вызову особых возражений и не будет мне присвоено звание циника, если выскажу не слишком оригинальную мысль о том, что чистота души это, конечно, неплохо, однако ни в поэзии ни в любви не играет существенной роли, а в данном случае, в приведенных выше строках (даже в нашем с Юлькой переводе) навевает некоторую скуку. (И это самое меньшее, что навевает.) А чтобы окончательно убедить вас, продекламирую с выражением стихи на ту же тему, которые мы с Юлием услышали вслед за выходом из печати книжки Будаева. Помню их до сих пор наизусть:

Моя Кабардино-Балкария — горы, абрек, орел!

В поисках гонорария я на тебя набрел…

Проведал на литбазаре я, что, Липкину не видна,

Лежит Кабардино-Балкария, питательная страна.

Там ходит поэт салакою, там каждый,

кому не лень,

В стихах кабардино-балакает

по тысяче строчек в день.

И будет награда царская тому, кто все это за год

С непереводимо-балкарского

на русский переведет…

Хожу теперь в габардине я — все нажито

честным трудом —

Ура, Кабалкаро-Бардиния, мой светлый и

радостный дом!..

Эту превосходную пародию на нас с Юлькой сочинил его давний приятель Сережа Хмельницкий, архитектор и археолог по образованию, поэт, как могли вы заметить, по призванию. Мне привелось его увидеть, к сожалению, всего два раза в жизни: в первый — услышал от него эти, и не только эти, но и хорошие серьезные стихи; во второй — мы встретились в московском областном суде на Баррикадной улице, в помещении для свидетелей, откуда нас выпускали, как зверей на арену, в зал, где судили Юлия и его сподвижника, литературоведа Синявского, которых лет десять назад познакомил друг с другом Сергей.

Между этими двумя встречами я узнал о нем немало плохого. И впервые — в тот весенний день, когда в очередной раз сидел у Юльки и мы лениво кропали что-то малоинтересное на бумаге, то и дело отвлекаясь на более интересные темы «о доблестях, о подвигах, о славе…». И на еду, которую Юлька быстро и ловко готовил почти из ничего. А к вечеру вернулась Ларка, и ее было не узнать — такой подавленной она выглядела. А ходила она на защиту Сергеем кандидатской диссертации.

— Что случилось? — спросили мы с Юлькой одновременно. — Провалил?

Случилось нечто другое. В самом конце защиты попросил слова человек из зала и сказал, что он и присутствующий здесь его друг — бывшие однокурсники диссертанта, недавно освобожденные из заключения и реабилитированные. На днях им дали возможность ознакомиться в КГБ со своими судебными делами, и они обнаружили там, что стоящий сейчас перед нами диссертант еще в бытность студентом работал осведомителем и, в частности, заложил их обоих…

Ларка не могла сидеть на месте, она ходила по тесной комнате и продолжала говорить… Что дальше? Все были в шоке. Сергей не пытался ничего объяснить, он почти сразу ушел. С ней тоже говорить не стал… Нет, какой подлец! Какой подлец!.. Кто бы мог подумать?..

Потом я узнал от Юлия, что друзья вызвали Сергея на разговор и собрались у него. Собственно, говорить было не о чем, но пускай хотя бы, повинится, покается. Однако каяться он не стал, пытался что-то объяснить, говорил об атмосфере всеобщего страха и доносительства, о том, что был тогда почти совсем мальчишкой, что его запугали и вконец запутали разговорами о том, что если расскажет всю правду, то и ему, и его товарищам только лучше будет. А если нет, последствия могут быть самые плохие и для них, и для их родных… О чем правду? О том, что, по имеющимся у КГБ сведениям, некоторые студенты надумали создать нечто подпольное — не то группу, не то партию истинных социалистов или марксистов с человеческим лицом, как они себя называли… В общем, рассказывал Юлька, Сергей нес какую-то ахинею, все мешал в одну кучу, и друзья от него окончательно отвернулись.

В свое время я надеюсь подробней остановиться на этой трагичной истории, которая предшествовала аресту Юлия и многим другим событиям, а сейчас добавлю только (об этом я говорил тогда ему и Ларисе), что, при всем моем отвращении к поступку Сергея, мне казалось (и кажется так сейчас), что друзья отнеслись к нему с чрезмерной жестокостью, не желая прислушаться ни к каким смягчающим обстоятельствам, о которых пытался говорить обвиняемый и которые должны были бы действовать на всей территории нашей страны. А именно: всепоглощающий страх, полная беспомощность и беззащитность того, кто имел несчастье попасть в этот конвейер. Кроме того, апеллировал я к безжалостным судьям, в конце концов, даже достоверно неизвестно, насколько помог кагэбистам пугливый лепет Сергея: ведь они и так достаточно знали обо всем… На что мне разумно отвечали, что потому и знали, что находились такие, как Сергей, а меня порицали за гнилой либерализм и такую же снисходительность. Но, все равно, сознавая, что во многом мои новые друзья абсолютно правы, я не мог согласиться, что снисхождение нужно совсем сбросить со зловещего корабля, на котором мы все сподобились плыть…

Сергей вскоре после всего этого переехал с женой и ребенком в Таджикистан, где устроился в археологическую партию; позднее эмигрировал в Германию. Лишь в 80-е годы он нашел в себе силы написать о том, что с ним тогда произошло…

6

А я все приближаюсь и приближаюсь (в мыслях) к чему-то такому… этакому… что захватило бы по-настоящему, о чем интересно было бы думать, рассуждать с самим собой и с другими, а потом хватать в руки карандаш, шариковую ручку (они только что появились в природе), пишущую машинку «Олимпия» — и записывать… писать… а потом перечитывать, править, удовлетворенно хмыкать и восклицать, почти как Пушкин: «Ай да Юрка! Ай-да сукин сын!..» Эх, с какой легкостью я сочинял в детстве — сперва юморески о простодушных покупательницах масла и сметаны, которую им наливали прямо на масло (ха-ха-ха!); потом — увлекательные сказки про красных партизан, «которые не плакали в животе у рыси»; а после и настоящие рассказы — один о привидениях и фальшивомонетчиках, другой о борьбе за свободу в средневековой Франции. Да, и еще пьесы — о летающем докторе Буссенаре (в стихах), а в прозе о капризной донне Лауре (это Ленка Азарова) и о смелом и решительном доне Педро (это, как вы догадываетесь, был я).