Шрифт:
Ринг ЛАРДНЕР
МЕЙСВИЛЬСКИЙ МЕНЕСТРЕЛЬ
Перевёл Самуил ЧЕРФАС
Ring Lardner «Maysville Minstrel»
Мейсвиль — городок с пятью тысячами жителей, а его газовая компания снабжает газом восемьсот домов, контор и магазинов.
В конторе этой компании работали двое: Эд Хантер, который умел по–тихому уговорить любого жалобщика, а кроме того, проверял показания счетчиков, и Стефен Гейл, которого так и звали «счетоводом», но его тяжкие труды никак нельзя было описать этим скромным словом.
С первого по десятое каждого месяца Стефен сидел в конторе, принимал чеки и деньги от немногих прижимистых клиентов, стремившихся во что бы то ни стало получить пятипроцентную скидку, умасливал и переубеждал других и очень многих, убежденных в том, что их ограбили, и лез из кожи вон, чтобы продать новые колонки, плиты и лампы тем, кто вечно жаловался на дефекты в колонках, плитах и лампах, которые они купили лет двадцать назад.
После десятого он запирал переднюю дверь и отправлялся по неплательщикам, задолжавшим случалось за год с лишком и отнюдь не стремившихся рассчитаться по доброму. Эти нервотрёпные и тщетные занятия тянулись числа до двадцать седьмого, когда Хантер ходил проверять счетчики, а Стефен переписывал их показания и выписывал счета.
Двадцать девятого Хантер обычно напивался, а Стефен носился как угорелый, проверяя недопроверенное и выписывая недовыписанное.
А когда Старик Таунсэнд, хозяин этого дела и еще пяти газовых предприятий в городках покрупнее, раз в две недели наведывался в Мейсвиль, то ревел басом и Стефен получал раскатистый раздолб за то, что не выпил всю кровь из здешних голодранцев да еще позволял Хантеру пьянствовать.
И за всё про всё получал Стефен при восьмилетнем стаже в газовой компании 22 доллара 50 центов.
Было ему теперь тридцать один. В двенадцать, когда помер отец, пришлось бросить школу и стать разносчиком телеграмм. А мама, портниха–неудачница, очень даже радовалась паре долларов, которые сынок приносил с телеграфа. Потом он еще развозил зелень, торговал газировкой и ворочал тяжести в депо.
Так что 22 доллара 50 центов свалились на него как манна ниоткуда: на целых семь долларов больше, чем ему вообще случилось когда-то получить.
Потом мать у Стефена умерла, а сам он женился на Стелле Никольс, для которой беда да нужда тоже не были в диковинку. Народилось у них двое крошек, и вскоре погрязло семейство в безвылазных долгах, а Стефен совсем потерял охоту выколачивать гроши по просроченным счетам компании: не мог же он упрекать людей за то, что они не платят, когда и сам ни за что не мог заплатить.
Только и оставалось ему мечтать, что Старик вдруг расщедрится и даст солидную прибавку. Впрочем, с таким же успехом он мог вообразить, что Стелла вдруг пустится вплавь через Ла–Манш, подхватив одного малыша под левую руку, а другого — под правую.
Не было у них денег даже на кино, да и ребятишек с кем оставишь? Поэтому Стефен и Стелла сидели по вечерам дома и читали книги из городской библиотеки. А приносил Стефен всё поэтические сборники, и часто, когда Стелла шла спать, сам принимался сочинять стихи.
Он написал стихи Стелле ко дню рождения, а Стелла сказала, что они Ђ просто прелесть, и что ему давно пора бросить к черту газовую компанию и зарабатывать пером.
Cтефен только посмеялся и сказал, что и теперешней бедности с него хватит.
Других своих стихов он Стелле не показывал: а писал он еще о природе, о цветах, о Лакванской железной дороге и красотах Мейсвилля, и всё такое и тому подобное, но держал эти стихи под замком в ящике своего конторского стола.
Бывал у них человек из Нью–Йорка по имени Чарли Робертс, который всё пытался сбыть хозяину Таунсэнду какой-то небывалый водонагреватель мгновенного действия. Но хозяин упирался: мол и тот, что есть, жрет столько газа, что клиенты воем воют, а если поставить новый, так совсем от воя оглохнешь. Робертс, впрочем, был парень настырный и от Таунсэнда не отступал, хоть тот не подавал никакой надежды.
А еще Робертс любил откалывать шуточки. В Нью–Йорке он всегда тёрся по разным приемам и обедам, чтобы краем уха уловить острое словцо, сказанное какой-то знаменитостью, а потом, отправляясь в командировки, всем пересказывать. Героями его были карикатуристы, писатели забавных скетчей и редакторы страниц юмора в столичных газетах.
Больше всего он любил колонку Джорджа Бэлча из «Стандарта», и, разъезжая по провинции, выискивал всякие курьёзы, вырезал забавные заметки из местных газет и, посылал ему, а тот, чуть подправив, ставил эту всячину в номер.
Чарли как-то прослышал, что Старик Таунсэнд будет в Мейсвилле в определенный день и решил махнуть туда на рейсовом автобусе. Зашел он к ним, когда Стефен как раз вернулся с круга бесплодных мытарств по злостным неплательщикам и рассказывал Хантеру в магазинчике за конторой, что фонарь у миссис Харпер всё-таки придется отключить.
Робертс, оказавшись один в конторе, стал лениво разглядывать стол Стефена и вдруг увидел на нем книгу. Это был томик стихов Эми Лоуэлл.
Через минуту в конторе появился и сам Стефен.
— Рад тебя видеть, Гейл, — сказал Робертс.
— А у тебя что слышно, Робертс? — спросил Стефен.
— Да, вроде, что ваш Старик сюда собрался.
— Разминулся ты с ним: он вчера после обеда нагрянул, а вечером сразу отвалил.
— Завтра будет?
— Что тебе сказать? Мотает его так, что сам черт не поймет.
— Да, один черт и знает, как к нему подступиться. Была не была, загляну к вам завтра опять. А ты, вижу, расположен к высокой поэзии?
— Взял в библиотеке.
— Ну, и как оно тебе?
— Не люблю стихов, где нет рифмы, — сказал Стефен.
— Такие наверно писать проще, — заметил Робертс.
— Не думаю. Рифмовать ведь совсем не трудно, если дано. Вот у Эдгара Геста, например, здорово получается.
— А откуда ты знаешь, что ему легко рифмовать?
— По стихам видно, — сказал Стефен и, помолчав немного, добавил. — Я, кстати, и сам пробую.
— Так ты, значит, поэт? — удивился Робертс.
— Ну, уж, поэтом бы я себя не назвал, но пара стишков имеется, и совсем это не как работа, а вроде забавы. Другие, может, скажут, что вздор это, только мне всё равно нравится их писать.