Чтение онлайн

А вот если вы сумеете прежде, чем это случится, каким-то образом убедить нашу свалку, что вы выше всех, вам, пожалуй, удастся избежать самого страшного, вас не тронут. Ну, испугаются... И все это не от плохой работы следователей и судов, всяких важных учреждений, заводов и фабрик, машинистов поездов и делателей культуры, а только потому, что никто не хочет видеть в другом личность. Человека, двуногого видят, это необходимо и часто даже выгодно, ибо открывает путь к эксплуатации. А о божественной сущности человека - ни малейшего понятия.

Как вы думаете, почему мы, имевшие Фаталиста, воодушевлявшиеся его примером, восхищавшие им при его жизни и неистово оплакивавшие его гибель, опять так скудно и жалко живем? Только потому, что волна духа, поднятая им, прокатилась, мы стряхнули с себя пену и опять стоим голые, несведущие, одинокие и жаждущие поскорее сбиться в кучки.

Мы с сестрой родились в Кормленщиково, здесь живем и здесь умрем. Сознание этого накладывает особый отпечаток на всю нашу жизнь, как и на жизнь каждого, кто здесь появился на свет. С младых ногтей я воспитывался не столько родителями, сколько тайной доктриной этих мест - в убеждении, что непременно должен стать если не поэтом, то по крайней мере мыслителем, а поскольку Он пал смертью храбрых в битве за свободу южных славян, наших братьев, то и героическим мыслителем. И подобное воспитание получал не я один, хотя, естественно, далеко не каждый житель Кормленщиково в конце концов прозрел и осознал свою роль. Я же крепился, а когда мне было трудно, упорствовал в четком и настойчивом определении цели: не быть простым смертным, помнить, что рождение в Кормленщиково - это знак Судьбы.

Но посмотрите, куда завело меня такого рода воспитание. Кстати сказать, для героизма долго не было вообще никакого повода, сами понимаете и помните - тягучие болотные времена. И солнце светило как-то очень уныло, не правда ли? Эти поприща - мыслителя и героя - все-таки стоит немного разделять, чтобы не возникало неуместной путаницы. Так вот, я прежде всего стал мыслителем, это было проще сделать. В конце концов я даже написал книгу, в которой изложил, едва ли не в форме афоризмов, свои нехитрые, в общем-то, мысли. И тут я снова столкнулся с замедленностью времени, мою книгу никто не желал публиковать, в глазах издателей я читал тоскливый вопрос: ну куда ты лезешь, жаба, ты что, переловил всех мух в своем закутке? Я же считал, что моя рукопись вполне достойна публикации, сцепил зубы, не очень громко, но вполне внятно произнес: я выше вас всех!
– и ринулся в бой. Я бы и достиг чего-то героического в этой борьбе за превращение болота в быстротекущие воды, когда б величие моего порыва не отменило решение нашего правительства начать политику бурных и страстных реформ.

Тогда нашелся чудак, согласившийся издать мою книгу. Такое счастье охватило меня, что я принял все его условия и проглядел, как он превратил мой труд, для меня более чем серьезный, в собрание каких-то дурацких, пошлых шуток. Все начисто переделал, хотя для улучшения, которого он якобы добивался, иной раз требовалось всего лишь подменить мое слово каким-нибудь из тех, какое я совершенно не мог сказать, и в таком перевранном и искаженном виде издал. Вот вам и первая карикатура, получившаяся из моей жизни. Желания, стремления, мечты - все осуществляется, но в каком виде!

Памятуя о необходимости героического деяния, я отправился на Кавказ, не в качестве воина, конечно, потому что мне не за кого было там воевать, а в качестве корреспондента одной газетенки. Мои военные похождения переросли в карикатуру в первый же вечер моего пребывания в осажденном городе. Я попал на какой-то горский банкет, все ужасно громкими и торжественными голосами провозглашали витиеватые тосты, хором выкрикивали что-то, поднимали кубки и опрокидывали их содержимое в глотки. Что вовсе не обязательно пить до дна, я узнал слишком поздно. Я-то в простоте душевной полагал, что в таких условиях нужно непременно до дна. Очнулся я только на следующее утро, в гостинице. Я, конечно, видел там убитых пулями и горем людей. Снаряды бабахали нередко прямо в квартирах мирных граждан. Но моя борьба с карикатурностью собственных действий, а может быть, и всей моей судьбы, была напрасной. Мы поехали в поселок, который обстреливался всю ночь, ехали через какую-то нейтральную, но все же скорее вражескую территорию. Я потел, но не от страха, а от того, что из меня выходил дурной похмельный дух. В горах, там красиво, знаете ли. А вот и разбомбленный поселок. Пострадал всего один дом - разворотило начисто, правда, все его обитатели при этом уцелели. Я посмотрел на них бывалым корреспондентом и просто сочувствующим гражданином. Наконец-то начинается моя работа, мое героическое деяние. Не тут-то было! Начинались в действительности уже немного знакомые мне приемы кавказского гостеприимства. Прямо на тех развалинах мы сели пить и закусывать, и отказаться было никак нельзя, потому как обида хозяевам. Потом попали на пост бойцов, защищавших этот поселок, и там уже нельзя было не пить до дна. На этом посту нельзя было, так они решили. Довольно-таки славные парни, и они на своей ратной службе очень весело проводили время. Подружившись со мной, хорошо выпив и закусив, они выбежали на улицу с огромным пулеметом и давай палить куда-то в горы. У меня еще сохранилась капелька благоразумия, и я отказался участвовать в этой затее...

Виктор поднял заголенные по локоть тонкие руки и погладил незримую величину, показывая, как внушительны горы. Вера поцокала языком: так летят пули в познанную братом пустоту войны. На не знающих помады губах девушки блуждала рассеянная улыбка.

– А что было дальше?
– спросил Григорий, не дождавшись продолжения рассказа.

– Да ничего, - ответил Виктор и пожал плечами.
– Я вернулся в Беловодск, сдал в газету какую-то сумбурную статейку и побежал поскорее в Кормленщиково. Решил сидеть здесь и не высовываться, заниматься делом, которое действительно люблю. Я люблю водить экскурсии.

В комнату, где они сидели, влетела большая черная муха и принялась с жужжанием носиться над головами беседующих. Григорий Чудов смотрел на нее.

– Вы сказали, - обратилась к нему Вера, - что хотите остаться здесь, с нами. А чем вы будете заниматься?

Григорий неопределенно улыбнулся.

– Если бы я был в состоянии поднять большую духовную волну, я бы сделал это без промедления, - ответил он.
– Но вряд ли мне это под силу, во всяком случае в настоящую минуту. Придется подождать. Когда истина напоминает о себе, нам кажется, будто ее свет пролился в глубине нашего сердца, но мы вдруг попадаем в ее лучи и видим все свое ничтожество. Для начала я позвоню жене, скажу, что задержусь здесь, попрошу, чтобы она устроила мне отпуск в издательстве, и прислала денег на первое время. Надеюсь, я принял благоразумное решение.

– Вы можете пока пожить у нас, чтобы вам не платить за гостиницу, сказала Вера.
– У нас с братом домишко не ахти какой, но места хватит.

– Вы очень любезны, - проговорил Григорий Чудов отвлеченно.

Муха вылетела в открытое окно, унося его решение на суд жены. Этого суда путешественник не опасался. Он привык мыслить самостоятельно и в своих суждениях ни от кого не зависел.

4.САЛОН ВДОВЫ ОЗНОБКИНОЙ

Улица Кузнечная была одной из самых непритязательных в Беловодске, она складывалась из каких-то серых, насупившихся и подточенных как будто именно здесь специально не прекращающимися дождями домов настолько неопределенной и безликой архитектуры, что их можно было выдавать и за образец некоего древнего, не поддающегося теперь разгадке стиля. Среди этих окаменевших монстров примерно год назад вдруг, словно по мановению волшебной палочки, возник кирпичный особняк в три этажа, удивлявший радостной причудливостью своих форм. Владелец этого затейливого теремка, старик Ознобкин, успел только завершить строительство, но не насладиться жизнью на новом месте. Костлявая прибрала его. Оставшаяся после него молодая вдова, понимая, что загадка богатства, позволяющего строить такие хоромы, мучит и даже не самых досужих беловодцев, иногда, в благодушную минуту, снисходила до объяснений.

– Мой старик, - говаривала она, - наворовал быстро, а к праотцам отправился еще скорее. Сверзился, бедняга, с крыши.

Эти слова лишь казались вызывающе циничными, а на деле скорее потрафляли давно утвердившейся моде патетически провозглашать, что воруют все, и ловко притупляли пытливость горожан. Вдову не трогали, более того, она снискала славу милой и остроумной бабенки. Между тем в ее шутейном послесловии к жизни старика Ознобкина содержался несомненный намек на правду, ибо этот старик был темной личностью, и вдовье высказывание о быстроте совершенной им кражи могло соответствовать действительности лишь в том философском смысле, что даже и продолжительное, по человеческим меркам, существование ее покойного мужа было все же только кратким мгновением в сравнении с вечностью.

Весь тот год, что она прожила на положении вдовы, Катя Ознобкина популяризировала в Беловодске свои мощные культурные запросы. Она бывала на разных выставках и презентациях, ее видели даже в местном театре драмы и комедии, но это уже смахивало на недоразумение, поскольку упомянутый театр, унылый до невозможности, был последним местом, куда пошел бы просвещенный и благоразумный человек. Цивилизующий гений, дух культурного благоустройства овладел вдовой Ознобкиной ровно на столько, на сколько можно овладеть женщиной без того, чтобы она почувствовала себя готовой пуститься во все тяжкие, и теперь выглядывал из нее с подобием некоторой даже интеллектуальности. Заневестившись у этого скорее домовитого, чем раздольного и бесхозного духа, Катюша и устроила в своем знаменитом особняке нечто вроде салона, где собирались сливки местного общества.