Нелюдь
Шрифт:
– Костя, всё, всё… Знаю, тяжело. Но пора…
Архив нехотя спрятал кадры в папку, вернул её на место. Неспешно и скрипуче закрыл двери, возвращая Камского в настоящее.
Андрей Игоревич пытливо заглядывал ему в глаза, готовый отреагировать на всё, что он сделает.
– Пора… – неверяще сказал Константин одними губами. Потом всё-таки повернул Женьку лицом к себе, чтобы сын не видел, как будут заколачивать и опускать гроб.
Скупо кивнул.
Андрей Игоревич махнул рукой, подзывая терпеливо выжидающих в стороне могильщиков.
Константин начал гладить сына по голове. Без слов, спокойно. Повторяя про себя, что надо продолжать жить, надо… Ради Женьки, ради будущих внуков. Ради Альбины, она очень любила жизнь и шла по ней светло, стараясь находить хорошее везде, где можно…
Надо жить.
Солнце вынырнуло из-за облака, косо исчертило неширокую аллею тенями лип и клёнов, ударило в глаза. Камский опустил голову, скрипнул зубами – майский день был погожим: ни сквознячка, ни дождинки. Созданным исключительно для радости, но выпавшим, словно в издёвку, на траур – и это, по мнению Константина, было бесконечно, насквозь неправильно…
Могильщики подняли гроб на лямках, он легонько качнулся над последним пристанищем и плавно заскользил вниз. Камский вздрогнул и заставил себя сделать шаг вперёд.
Мелкие комья земли глуховато застучали по крышке гроба. Вторая пригоршня, третья…
Константин замер на краю могилы, забыв отряхнуть руки, глядя вниз. Провожающих Альбину в последний путь было немного: полдюжины приятельниц и приятелей, три человека с работы, две соседки. Мать супруги приехать не смогла, она слегла в больницу после известия о смерти дочери. Альбина росла без отца, он бросил их, когда девочке было три года.
Женька к могиле не подошёл, остался стоять рядом с дедом, шагах в десяти, и Камский не стал упрекать сына за это. Сам он был детдомовским, Андрей Игоревич с женой усыновили семилетнего Костю, а спустя два с половиной года Людмила Аркадьевна умерла во время операции. Второй раз отчим не женился, посвятив всю свою жизнь воспитанию Константина. Камский успел привязаться к приёмной матери, хорошо запомнив жутковатую безысходность дня похорон и долго не угасавшее ощущение потери, которое не стал бы желать никому…
Могильщики сноровисто заработали лопатами, и Камский в очередной раз стряхнул тягостное оцепенение, медленно зашагал к своим.
Женька встретил его взглядом, в котором было больше растерянности, чем горя.
– Папа… Почему так случилось?
«Не до конца ещё осознал, – тоскливо подумал Камский. – Может, и к лучшему…»
– Это жизнь, Женя… – медленно, успокаивающе проговорил Андрей Игоревич. – Всякое бывает. С кем угодно может быть. И – будет… Тут ничего не исправить. Жизнь, да, такая…
– Такая… – эхом повторил Константин. – Но жить надо.
– Всякое? С кем угодно? – тихонько, недоверчиво переспросил сын. – А почему именно с нами?
Камский прижал его к себе. Чуть поколебался, но всё же прогнал возникнувшее желание рассказать сыну о том, что случилось одиннадцать лет назад. Зачем? Утешить? Сейчас-то какой смысл в таком утешении…
– Не знаю, Женя… Не знаю.
Следующий вопрос Женьки был таким, что Константину показалось – ослышался.
– А если и меня завтра не станет?
– Женя, ты о таком даже не думай, – негромко припечатал Андрей Игоревич. – С чего вдруг?
– Ну, ты же сам сказал: «Всякое бывает».
Камский встряхнул сына за плечи, посмотрел в глаза – так, что тот не выдержал, отвёл взгляд.
– Не смей о таком даже думать, не то что говорить… – медленно сказал Константин, стараясь не сорваться на крик. – Чтобы я больше ничего похожего… Понял?!
Женька поспешно кивнул, всё так же пряча глаза. Константин снова прижал его к себе, Андрей Игоревич крепко обнял их, торопливо бормоча: «Всё, всё будет хорошо».
На поминках Камский выпил две стопки, а остальное время сидел, ковыряясь вилкой в тарелке, лаконично кивая на звучащие соболезнования и вяло поддерживая возникающие разговоры. В голове неугомонно хороводилась троица: «Жить надо», «А почему именно с нами?», «…меня завтра не станет?».
Уснул он лишь перед самым рассветом. Резко, словно его на аркане сдёрнули в чёрную полынью забытья, утянув на самое дно.
Проснулся Константин под вечер. Сына и Андрея Игоревича дома не было. Отец позвонил через несколько минут и сказал, не размениваясь на предупреждения и тому подобное. Срывающимся, густо простёганной тоскливой растерянностью голосом:
– Женя пропал.
Сон не был похож на сон. Он отличался поразительной чёткостью, без перескоков и провалов: невероятной, шокирующей осязаемостью…
Женька быстро шагал впереди, ни разу не обернувшись на отчаянные просьбы отца. Прямая и висящая в сумеречной пустоте тропка была неширокой: шага полтора, от силы – два. Отца и сына разделяло метров пять, и Константин не мог сократить расстояние хоть на сколько. Женька непостижимым образом улавливал попытки Камского подойти поближе и тотчас же ускорял шаг, идеально выдерживая прежнюю дистанцию. Эта странная игра в догонялки длилась уже несколько минут, и Камский не хотел гадать, каким будет её финал.
– Женя, стой! – в очередной раз крикнул он. – Повернись! Да стой же!!!
Эта просьба разделила судьбу предыдущих. Сын продолжал шагать в неизвестность с прилежанием механизма, получившего всего две задачи: не слушать и не подпускать к себе идущего позади человека…
Камский пересилил страх разорвать расстояние ещё больше: замер. Женька остановился миг в миг, зеркальным отражением, сохраняя неподвижность. Лишь крепкие плечи сына еле заметно обозначали дыхание – спокойное, ничуть не похожее на дыхание подростка, отшагавшего не меньше километра в серьёзном темпе.