Чтение онлайн

Но в конце концов пришлось пойти на базар, а затем и в город.

Чтобы избежать встреч с немцами, Нина решила идти не по улице Ленина, где помещалась комендатура оккупантов, а пробираться к базару параллельной Песчаной улицей. Она не замощена, и немцы вряд ли ходят там. Чего ради брести им в пылище, если можно идти рядом, по улице Ленина, где тротуары выложены клинкером.

И действительно, на Песчаной она не встретила ни одного немца. Зато когда дошла до перекрестка и повернула налево, насторожилась, а потом и остановилась: неподалеку от столовой, на углу двух улиц, выходивших к пожарной башне, толпились люди, окруженные фашистскими солдатами.

Девочка инстинктивно попятилась, затем круто повернулась и бросилась бежать.

Кто-то остановил ее негромким, но властным голосом:

— Стой! Зачем бежишь? Хочешь, чтобы они тебя догнали и потянули к виселице?

Нина остановилась, растерянно оглядываясь. Тут она увидела окликнувшего ее человека, стоявшего в густых зарослях кустов.

— Иди сюда! — приказал он. — Немцы насильно сгоняют людей смотреть на казнь. А ты сама туда бежишь!

Нина совсем растерялась, робко открыла калитку в низком заборчике, за которым ветвились заросли сирени, и вошла во двор. Стала неподалеку, глядя на мужчину испуганными глазами.

— Зайди в кусты, — сказал он, на этот раз тише и мягче, — становись, смотри и запоминай.

— А что там? — подала наконец голос Нина.

— Страшное дело, дочка, детей будут вешать!

— О-ой!

Нине хотелось спросить, что за ребята, чьи они, за что их казнят, но не могла вымолвить ни слова. Мужчина все понял сам.

— Кто его знает, — вздохнул он, — чьи это дети. Поймали в лесу, объявили партизанами, и вот…

Со стороны пожарной башни донесся шум; можно было различить чьи-то крики, плач.

— Они уже там. Привели, — сказал мужчина.

Нина почувствовала, что вся дрожит: ее охватил такой ужас, что она готова была расплакаться от страха и отчаяния.

— Я пойду домой, — всхлипнула она.

— Не смей, говорю! — сурово остановил ее мужчина. — Жить тебе надоело, что ли? Закончится все это, люди начнут расходиться, и ты пойдешь со всеми.

— Немцев, дяденька, на Песчаной нет.

— Если побежишь — найдутся!

Мужчина выглядывал из кустов, пытался рассмотреть, что происходит около башни, а Нина, опустив голову, даже боялась смотреть в ту сторону.

«Как же так? — горестно и тревожно билась мысль. — Как так можно? Ни за что ни про что казнить детей! Поймали в лесу — и уже партизаны. Ведь так и нас могли задержать при возвращении из Рудни, объявить партизанами. Какой ужас!.. Что же это делается? Что делается!»

На площади шум и плач вдруг затихли. Она услышала отрывистый, угрожающий голос, вколачивавший на чужом языке в наступившую тишину какие-то металлические, острые слова. И вслед за тем, как выстрел, раздался пронзительный детский крик:

— Дяденька! За что вы нас? Мы ни в чем не виновны!

Нина, не обращая внимания на предостережения незнакомого мужчины, продолжавшего стоять в кустах, отчаянно закричала и побежала со двора на улицу, домой.

Она не оборачивалась, не смотрела по сторонам, не думала, что могут повстречаться немцы, что на нее обратят внимание и задержат… Бежала, пока несли ноги, пока хватило духу.

Лидия Леопольдовна не раз уже пыталась подбодрить внучку, развеять ее мрачное настроение. Но все безуспешно.

— Что-то неладное творится с нашей Ниной, — сказала она Ивану Михайловичу. — Пока возится с Лялей да работает по хозяйству, еще ничего, а только присядет — сразу пригорюнится. И плохо ест. Боюсь, как бы не захворала внучка.

— Теперь все такие невеселые, — утешал Лидию Леопольдовну дед.

— Все, да не так. Разве ты не видишь, как она напугана?

— А поди-ка сюда, дивчинка, — как-то позвал старик внучку из соседней комнаты.

Нина вошла, стала у порога.

Иван Михайлович задержал на ней взгляд, минуту помедлил и спросил:

— Скажи мне, внученька, чего это ты последнее время сама на себя не похожа?

— Чем не похожа?

— Всегда печальная, невеселая, будто это не ты, а тень твоя.

Нина молчала.

— Напугалась тогда, когда казнили детей? Может, тебе снятся повешенные?

— Да нет, не снятся, а из головы не идут.

— А ты не думай об этом.

— Как же не думать?

— Очень просто: возьми да прогони навязчивые мысли.

— А если я не могу? — сквозь слезы проговорила девочка.

— Плохо, коли так. Время настало жестокое. Нельзя распускать нюни. Нужно быть мужественной. Иль забыла, что ты дочь партизана?

Нина подняла голову, пристально взглянула на деда, будто услышала что-то новое, необыкновенное. Но, ничего не сказав, снова потупила взор.

— Оккупация только началась, — продолжал Иван Михайлович. — Чего другого, а виселиц навидаемся. Не впервые встречаюсь я с немцами, знаю их повадки еще по восемнадцатому году. Уж они-то умеют распоясаться да полютовать на чужой земле.

Он смолк, задумался, то ли вспоминая прошлое, то ли ожидая, что скажет Нина.

— Ты поняла меня, внучка? — спросил он наконец.

— Да, поняла, — быстро ответила девушка.

— Так вот, возьми себя в руки, держись крепко, не принимай так близко к сердцу все, что увидишь и услышишь, а то ненадолго тебя хватит.

Разговор происходил в субботу, а через день, в понедельник, словно в подтверждение слов Ивана Михайловича, фашисты учинили в городе новое злодеяние. Приказали всем евреям — мужчинам — явиться с лопатами на работу, вывели их в лес и там расстреляли всех до единого, заставив перед тем выкопать для себя яму.