Чтение онлайн

Ну, что вам еще рассказать, Владим Владимыч?..

Лидочка из-за беременности перешла в вечернюю школу…

Спортивные боссы города на Неве безоговорочно посчитали Толика Самошникова «олимпийской надеждой» и без экзаменов зачислили его в техникум физкультуры и спорта «Трудовых резервов».

По таинственным и диковатым извивам мышления ленинградского административно-партийного аппарата середины пятидесятых этот техникум нашел себе приют почему-то в знаменитой Александро-Невской лавре, и топать к нему от Староневского троллейбусного кольца нужно было через Некрополь, минуя Духовную академию, Троицкий собор и Благовещенскую церковь…

— Я оканчивал ту самую школу, в которой когда-то учились Толик-Натанчик и Лидочка и где продолжал учиться несчастный, тихий, замордованный родителями-алкоголиками младший Зайцев — брат повешенного Зайца, — сказал мне Ангел. — В пятнадцать лет мне разрешили сдать экстерном за девятый и десятый классы, и в ожидании выпускных школьных экзаменов я параллельно готовился к поступлению в университет на юридический…

— Почему именно на юридический?! — удивился я.

— А куда, по-вашему, должен поступать какой-никакой, но все-таки Ангел-Хранитель? — не менее удивленно спросил меня Ангел. — На физмат, что ли?

… К шестнадцатилетию Толик-Натанчик получил дивный подарок — Лидочка родила маленького Се-регу.

Правда, пока не было получено особое разрешение властей на «брак лиц, не достигших восемнадцати лет», ни в чем не повинный младенец назывался не в честь своего покойного дедушки — Серега, а просто и грозно: «отягощающее обстоятельство».

Однако справедливости ради следует сказать, что появление на свет именно этого «отягощающего обстоятельства» и разрешило его шестнадцатилетним маме Лидочке и папе Толику вступить в этот самый законный союз и уже официально — во всех документах — переименовать «отягощающее обстоятельство» в Сергея Анатольевича Самошникова.

В результате скромного акта регистрации и получения метрического свидетельства о рождении ребенка Самошниковых сразу стало четверо, а Петровых осталось всего лишь двое…

Был при них еще и я — по документам, спущенным Сверху, Ангел Иванович Алексеев.

Вот, даже вы сейчас улыбнулись, Владим Владимыч… Конечно, звучит нелепо, фельетонно. Как и название любой профессии, возведенное в ранг имени собственного! Что-то вроде Артист Прокофьевич или Шофер Васильевич… Бред, казалось бы. Но, как ни странно, мое отчество и фамилия имели, как модно сейчас говорить, «знаковое» происхождение. Когда Наверху было решено воспользоваться мифическим дальним родством с Иваном Лепехиным, возникло отчество — Иванович. На фамилии Алексеев настоял я сам. Хотелось, чтобы у меня осталось что-то от Леши, ради которого я и оказался на Земле.

Вы знаете о моих разногласиях с Небом, Владим Владимыч. Но только Ему я обязан тем, как удивительно просто и счастливо я вошел в круг Самошниковых и Петровых. Без малейших расспросов, без воспоминаний о несуществующем прошлом…

Мое возникновение среди них было данностью Неба, а уже к деталям моего существования на Земле в почти Человеческом качестве приложили свои руки два старых и мудрых Ангела-Хранителя…

В дверь нашего купе постучали. Ангел открыл.

На пороге стоял проводник, удивленно разглядывая крепкий чай на нашем столике, явно пытаясь припомнить — приносил он нам эти стаканы или нет.

В коридоре вагона уже шла бурная утренне-туалетная жизнь.

— Чайку не желаете? — спросил проводник упавшим голосом.

— Спасибо, нет, — поблагодарил его Ангел.

Даже на вид, не говоря уже о запахе, его чай отличался от нашего.

— Через полчасика прибываем, — проинформировал нас проводник и осторожно прикрыл дверь нашего купе.

— Вот, — с упреком сказал я Ангелу. — А я так ни хрена и не знаю, чем все это кончилось.

— Тогда — телеграфно: в восемнадцать лет, когда маленькому Сереге исполнилось два года, Толик-Натанчик выиграл первенство России во взрослом среднем весе и получил долгожданное звание «Мастер спорта». Но к тому времени наш знаменитый, вдрызг политизированный советский спорт стал катастрофически разваливаться. Хоккеисты, фигуристы, пловцы и легкоатлеты с гимнастами рванули в Америку, в Австралию, в Германию… Невостребованными остались тяжелоатлеты — борцы, боксеры, штангисты. Никому «там» они были не нужны! Так же, как и русские литераторы, поэты и драматические актеры. Мы уже с вами об этом говорили…

Итак: русский спорт умирал. Но у Толика-Натанчика под началом уже находилось более полутора сотен вполне обеспеченных бойцов…

— Как, опять банда?! — ужаснулся я.

— Нет, — твердо ответил Ангел. — Не «банда». Я бы сказал — «команда». С момента возникновения перестроечных частнопредпринимательских ужимок нашего родного нэпа пророс и знаменитый жестокий российский рэкет. В этот промысел и повалила большая часть растерявшихся и никому не нужных спортсменов. А также малое и среднее звено нашей доблестной милиции… Вот Толик-Натанчик Самошников — Самоха, мастер спорта, чемпион России, признанный и легендарный со школьных времен «авторитет» — и создал некий «заградительный отряд», который должен был противостоять этому бесчинству. Он, так сказать, «выстроил крышу» чуть ли не для всего частно-ремесленно-торгового мира Калининского района!..

— А на что существовал этот «бедный самаритянин», этот Робин Гуд районного масштаба? Все-таки — мать, жена, детеныш…

Ангел весело рассмеялся:

— Деятельность «команды» Толика была, да и сейчас осталась, крайне далека от намека на благотворительность! Отчисления «крыше» были чуть меньше, чем требовал рэкет, но за эти же деньги Самоха гарантирует каждому «крышуемому», извините за выражение, здоровье и неприкосновенность. А это, согласитесь, дорогого стоит…

К тому времени Николай Дмитриевич Петров стал полковником запаса. Кому-то в Смольном очень потребовалась его должность для молодого родственника-милиционера, уволенного из райотдела за взятки, и полковника Петрова отправили на пенсию.

Теперь почти все операции мы разрабатывали втроем — Толик, Николай Дмитриевич и я.

Николай Дмитриевич отвечал у нас за разработку действий против сотрудников милиции, замочивших свой хвост на взяточничестве, предательстве, а иногда и на открытом бандитизме. Мы же с Толиком строили козни остальным «отморозкам». Независимо от того, на кого они были «завязаны»…

— Стоп, Ангел. Подождите, — встрепенулся я. — Ваша-то какова роль в этом, с моей точки зрения, все-таки полубандитском триумвирате? Чем вы там можете быть полезным?!

— Обижаете, начальник, как сказали бы наши пацаны, — рассмеялся Ангел, попытавшись скопировать хрипловатую блатную манерочку. — Диапазон моих возможностей, когда-то данных мне Небом, оказался вполне достаточным для этой работы. Начиная от «предвидения» замышляемого нашими противниками до устранения прямой угрозы жизни наших сотрудников или их семей… Наша задача не уничтожать физически тех, против кого мы работаем, а довести их до законного — подчеркиваю — законного суда! Это я вам как юрист говорю. Одновременно я вынужден признать, что не все наши суды так уж безгрешно следуют духу и букве закона… Вот когда начинается мое основное вмешательство, уже как Ангела-Хранителя! Я должен своими Способностями, заложенными в меня еще в начальных классах Школы Ангелов, суметь «незримо повлиять» на ход следствия и на течение судебного процесса. Да так, чтобы уберечь следствие, а потом и суд от нечаянно или заведомо неверного решения. Чтобы избежать несправедливого осуждения невиновного и оправдания подонка!.. Иногда и у меня происходят срывы. И тогда мне приходится ездить в Москву, в Верховный суд… Вот как в данном случае, например. Так что, Владим Владимыч, вы уж не катите бочку на наш триумвират!..