Ночной карнавал
Шрифт:
Кто?! Бог?! В Бога они не верили.
Я лежала, спрятавшись за пихтой, и видела, как огонь, занявшись, обхватил желтыми страшными руками тела моих родных и дорогих. Как всецело обнял их. Как, взлизывая, добрался до волос, до лиц. Как горела плоть, многажды целованная и обласканная мною, целовавшая и ласкавшая меня. В ночи, в лесу, запахло горелым мясом. Человек, сотканный из плоти и крови! Боже сохрани тебя! Я целую вас всех, милые, беспомощной душою своею. Вы горите, а я гляжу на полыханье огня и плачу. Я одна осталась в живых. Я все вижу. Помню все.
Я глотала слезы и следила, как горели в ночи Руся и Леша, Отец и Аля, Тата и Стася, и милая Леличка, так любившая меня, учившая меня чужедальним языкам. О Леличка, я никогда не научусь теперь говорить на языке Эроп. А ты так старалась втемяшить мне в голову чужие хитрые словеса, возилась со мной, с дурочкой. Ты говорила, поднимая пальчик: «Все знанье и все прекрасное — из книг, Лина. И ты должна изучить чужие языки, чтобы читать все книги мира». Леличка!.. Вот горят твои нежные руки. Твой пальчик, что ты наставительно поднимала. Твое личико, вечно улыбающееся: тебя никто и никогда не видел грустной или плачущей. А я вот плачу, лежа за старой пихтой в лесу. Меня не похоронят вместе с вами. Бог судил мне жить. Зачем?!
— Петька-а-а!.. Яма готова?!..
— Да вроде вмещает…
— Вали!.. Засыпа-а-ай!..
Они еще горели, когда ряженые оборотни стали подталкивать их лопатами и ружейными прикладами к вырытой черной яме.
И они падали туда, последние Цари, валились, цепляясь горящими ногами и руками за лапы елей, за корявые корни сосен, ложились на дно общей лесной могилы, и я крестилась негнущейся простреленной рукой, молясь за них напоследок, за нас молясь, а они падали в грязь, в разрытый суглинок, в холодный подзол, падали навек, насовсем, чтобы больше не восстать в величии своем и славе своей, и я утирала бегущие по лицу слезы: как это не будет больше величия и славы?!.. будет!.. будет непременно!.. так же не бывает, чтобы больше не было!.. ведь осталась родня!.. остались Великие Князья, Великие Княгини, Великие Княжичи и Княжны!.. мы остались, Семья!.. и осталась я, я же осталась, вот я, живая, израненная, лежу за пихтой, и я доползу, я докричусь, я дотащусь, спасусь! Мир узнает меня! И я скажу миру все! Все, как было! Все, как есть!
А признает ли тебя мир, девчонка?! Приблудница?!
Не обзовут ли тебя побирушкой… самозванкой?!..
Не потащат ли тебя к позорному столбу за вранье, за безумие?! Руки связав, не уложат ли в Дом Сумасшедших, в Дом с желтыми, как твои волосы, стенами, полный стонов, криков, воплей?!
— Заваливай землей!.. Быстрее!.. Ветки ломай!.. Тащи, накладывай!.. Чтоб незаметно было…
Маскируют. На ужас не напялишь маску. Этот карнавал у вас не пройдет, господа ряженые. Все равно мир все узнает. Рано ли, поздно.
— Петруха, а брильянтики-то ты содрал?..
— Вот они, Яша… Здесь их не счесть… И брульянты, и жемчуга… Перлы такие, что будь здоров… как коровьи глаза… И серебро, и какие-то ножички фамильные… крохотные… книги, что ли, разрезать…
— Сваливай все в кучу!.. Сюда!.. На мою куртку… Сейчас будем делить… Никому ни слова!.. Револьвер нюхал?!..
Чернобородый поднес оружие к самому носу дрожащего, перебирающего Царские сокровища солдата. Вот оно как. Сверкающие камешки дороже чужих жизней. Да, Лина, так было всегда. Так будет. И ты не изменишь людей. Гляди, как они ковыряются, копошатся в сокровищах великой Рус. В знаках, коими были отмечены лица, лбы, руки, грудь тех, кто нес на себе бремя и бездонную, как небо или море, честь Царствования.
Вы любите алмазы?! Деньги?!
А друг друга?!
— Все, Петька… Заховали по карманам… Комиссару не сбрякни… Опись в штабе сделаю сам… Никому не доверю… Эй, солдаты!.. Натрудились!.. Влезай на телеги!.. Кони наши притомились… Страшно им было огня… Такой костер лошадки впервые видели… А запах, запах… Тошнит…
— Давай живей, кляча, машина за нами сзади идет, я послал, приминать землю здесь будет… следы заметать…
— А как шофер нас найдет?..
— По выстрелам… Сейчас команду дам — пострелять… Пли, ребята!..
В лесу раздались редкие, громкие хлопки выстрелов. Загудел совсем рядом мотор. Заблестели сквозь ветки фары. Старое авто подбиралось к чудовищной могиле, к людям, стоявшим вокруг нее, курящим, плюющим сквозь зубы, перебрасывающимся склочными, нарочито бодряцкими словами.
— Ну, конец… Садись по телегам!.. Трогай!..
Потрогай, Бог, меня за мою плоть, за мою душу, чтобы я убедилась в том, что жива.
И Он дал мне знак.
Прямо передо мной засветилась ночная тьма. Светлячок. Маленький червячок на пеньке. Я взяла его здоровой рукой. Поднесла к лицу. Поцеловала. Заплакала.
Боже, Ты во тьме дал мне свет. Благодарю Тебя.
«Так всегда будет с тобой, где бы ты ни была. Во мраке — свет. В страдании — радость».
Чей это голос?! Отца?!..
Я упала лбом в слежалые сухие пихтовые иглы, валявшиеся в изобилии по земле. Из меня на землю текла кровь и в землю уходила. Вот что нашу землю питает. Сколько кровушки пролито на ней. Значит, и она нам родная. Она из нашей плоти и крови слеплена.
Я глубоко вдохнула, уцепилась пальцами, ногтями за землю, усыпанную иглами и листьями, и поползла. Если я выживу, если доползу и спасусь, я даю слово — построить часовню в честь моего спасения и в память погубленных в Ипполитовом Доме.
Деревьев в лесах в Рус много. А топорик найдется. Научусь плотницкому делу. Валить лес, рубить тес. Окна прорубать в срубах. Деревянную чешую на куполах слаживать без гвоздя. Всему научусь.
Я ползла, истекая кровью. Светлячок остался лежать возле пихты. Светить в ночи.
Я бежала, задыхаясь, и ветки били меня по лицу.
Сон! Мой сон! Я уже спасалась когда-то!
Лес… ветки… ночь…
Я закинула голову. Прямо надо мной, в черно-синем небе, трясся и колыхался махровый белесый хвост далекой кометы. В Рус комета всегда предвещала несчастья. Смерть Царских детей. Голод. Повальный мор. Войну. Вот она, стерва, висит надо мной.