Новый Мир ( № 8 2012)

Фаликов Илья Зиновьевич родился в 1942 году во Владивостоке. По образованию филолог. Поэт (десять книг лирики), эссеист, критик, романист. В “Новом мире” печатается с 1971 года. Живет в Москве. Пользуясь случаем, сердечно поздравляем нашего автора с юбилеем.

* *

*

Обидчивости маловато.

Ну, не тяну.

Холодного ума палата,

изба да хата

на всю страну.

Ну никого, куда ни выдь.

Отпеть? Отвыть?

Была обида, да пропала.

Тайга пустеет после пала.

Закон — тайга.

Душа не стала после бала

искать врага.

Пришла хорошая погода,

не до обид.

Рекорд 27-го года

в Москве побит.

Тринадцать градусов тепла

плюс ноль четыре.

Москва растаянно стекла

с граненого стекла бутыли.

Забудь упреки и уколы,

всем тяжело.

На окнах музыкальной школы

растрескивается стекло.

Там, брат по крови,

поет над розой соловей,

и в черной шапочке по брови

в округе множится злодей.

А я стою посредь бульвара,

где Гоголь в воздухе висит,

и девушка, ему не пара,

наносит облаку визит.

По-видимому, не без дозы

она ему приносит розы,

а розы смотрятся скорей

кварталом красных фонарей.

Ну, вот мы и достигли, морда,

температурного рекорда.

Да кенигсбергским коньяком

залить бы, Ваня,

пространство, где ползешь пешком,

с тугим мешком

пустых переживаний.

* *

*

Тучу кромешную с площади сдуло, пусто на площади — лишь

ты, из породы вошедших со стулом, в голом пространстве стоишь.

Площадь? Лепешка, собачья плацента, сброшенная на ходу,

плоская крыша торгового центра в огнеопасном аду.

Дует и воет, и вьется поземка, и не осталось следа

от запланированного потомка, и разбежались стада.

Были дома — за громадой громада рухнули, стали дырой.

Слава те господи, нет и не надо площади как таковой.

Твой просвещенный избранник, невеста, вдруг не сумел усидеть,

со своего перегретого места канув топориком в Сеть.

Шутки истории столь искрометны, кто-то чего-то раздул,

пропиты плотницкие инструменты — чем ремонтировать стул?

Чем ты опять нагрузилась, подружка, что ты тут делаешь, мать?

Вьется поземка, древесная стружка стелется, — трудно стоять.

Yersterday

Откосил от армии — спрятался в сельце.

Слушал шорох дерева, сидя на крыльце.

Небо урожайное, золотая рожь,

трех шестерок не было, трех семерок тож.

Церковь опустелая мохом поросла,

а невеста белая с облака сошла.

Не ударил колокол, и на купола

не садились соколы, не было орла.

Были брови ласточкой, белое лицо.

Брачной ночью сделалось тихое сельцо.

Третьих лишних не было, из-за синих гор

не гремел русалочий уссурийский хор.

Шум большого города по небу не шел.

Пел высоким голосом ливерпулец Пол.

Лотос рос на озере свадебным венком.

Оглашал окраину хриплый военком,

облака облаивал, защищал Вьетнам —

откликались шарики по глухим дворам.

Евтушенко бодрствовал, на передовой

Аллен Гинсберг встряхивал буйной бородой,