Чтение онлайн

Две лодки-плоскодонки были отвалены от стены избушки, даже весла старик достал, как будто завтра уже можно будет плавать по озеру.

— Идем обедать да и за работу. Хватит, нагулялись…

Я молча последовал за ним в избушку. Я все еще никак не мог согласиться и поверить в то, что завтра мы станем заправскими охотниками, что завтра наши выстрелы нарушат покой застывшего озера.

В избушке Кирилыч показал на железную печку: на большой сковороде жарились два крупных карася.

— Видишь, какие «лапти» попадают. Такие в худую погоду не ходят. Чуют, время подошло, вот и поднялись со своих постелей.

Я засмеялся:

— Кажется, однажды караси нас обманули?..

— Эти не обманут… — все так же серьезно заявил Кирилыч.

Во время обеда старик рассказал еще об одной своей примете — верной и нерушимой, по его убеждению.

— Когда ты ушел на озеро, — говорил он, разбирая и обсасывая каждую косточку карасевой головы, — сижу я и думаю: вот и счастье человеческое всегда так приходит: поманит, а кинешься к нему — его и нет… Приехал человек из города, ближний ли свет? — поживет-поживет, поскучает-поскучает да ни с чем и уедет. И помянуть нечем, и вспомнить нечего. Невесело мне стало. Вышел из избушки, постоял да и пошел на озеро: посмотрю, думаю, сеть, может, что к обеду попало. Ветер хотя и холодный, а в затишье — водичка появилась. Смотрю: наплавочки мои заныряли. Присел я на корточки, поднял сеть и выпутываю карася, а сзади вдруг слышу: — Тюнь… тюнь… тюнь… — меня как обожгло. Бросил сеть и пошел тихонько на голос. На слух-то не поверил, глазами надо увидеть… Шел, шел, а звук все ближе, ближе, а потом и она вот — лысуха, «чиновница» белолобая. Сидит на примятом камыше и тюнькает…

То, что старик услышал голос и своими глазами увидел лысуху, мне ничего не говорило. На улице холод и ни в какие приметы я уже верить не хотел. Ведь я сегодня тоже видел горлинок. Эти птицы покидают наши леса при наступлении первых осенних холодов, и их появление я объяснил себе случайностью.

— Не верится что-то… — говорю я Кирилычу. — Тепла-то все-таки нет, а это главное.

Кирилыч будто даже обиделся.

— Нет, ты это брось!.. Я всю жизнь прожил на озере, примечал что к чему… Раз появилась лысуха — то завтра всей птице быть. Это уж всегда так… примета верная…

— Да куда же она полетит в такой холод?.. — допытываюсь я.

— Уж куда ей надо, а полетит, время ее пришло…

Спорить со стариком было невозможно, он был убежден, что птица прилетит завтра и надо готовиться к ее встрече.

После обеда он не дал мне даже отдохнуть.

— Пойдем, утащим лодки на места, а то завтра вода может появиться и зорю не высидишь…

Мы вышли из избушки и пораженные остановились. Пока мы обедали да спорили, в природе произошел перелом: затих сивер, а с юга так и хлынул горячий ласковый ветерок. И было жалко, что ясное доброе солнышко склонилось уже к закату.

— Ну!.. Я что говорил?!. — улыбаясь спрашивает Кирилыч и мне кажется, что он вот-вот пустится в пляс от сбывшихся ожиданий. — Лысуха — это, брат, примета верная!..

Мы горячо взялись за приготовления. Утащили на озеро в камыши обе лодки, поставили на места и устроили скрадки. До темноты мы пробыли на озере и не раз слышали тоненький голосок лысухи:

— Тюнь… тюнь… тюнь…

Кирилыч поглядывал на меня и спрашивал:

— Слышишь?.. Ну вот!..

Солнце опустилось тихое и спокойное, обещая ясный, теплый день. Над полями еще долго не смолкала вечерняя песня жаворонков — стройная и величавая.

Усталые, но окрыленные надеждами, мы долго пили чай. Укладываясь на нары, Кирилыч и мне советовал ложиться:

— Завтра рано разбужу…

Но будить меня не пришлось. Я долго вертелся на постели и уснуть не мог. Какое-то непонятное волнение овладевало мной все более и более, наконец мне стало не по себе, я встал и вышел.

В воздухе — над озером, над полями, — творилось что-то невообразимое. Казалось, вверху, в темном небе, неслись полые, весенние воды, но сколько я ни напрягал зрения — не мог разглядеть даже хотя бы неясные очертания пролетающих стай. Они неслись почти беспрерывным потоком, с большой быстротой и часто низко над нашей хижиной, — неслись молча, только по звону да по мелодичному свисту крыльев можно было догадываться о пролетавших породах птиц.

Им дорога была эта тихая, темная ночь, они были свободны от многочисленных хищников, сопровождавших их в этом большом пути, нигде не гремели выстрелы и нужно было до рассвета пролететь возможно дальше, к местам зовущим и родным. Иногда в воздухе слышались глухие удары крыльев. Это сшибались нерасчетливые спутники, будто им было тесно в огромном темном небе, но строй нарушался только на мгновенье и снова, как волны, шумели надо мной проносившиеся стаи.

Но не все птицы летели молча. Изредка на большой высоте пролетали запоздавшие табуны гусей. Этим птицам скучно проделывать большой путь молча и они всю дорогу болтают — га-га-га… га-га-га… Не менее болтливы стаи шилохвости. Самочки, окруженные многочисленными кавалерами, не прекращают трескучей беседы и в полете.

А из камышей озера неслось тоскливое: — тюнь… тюнь… тюнь… Там перекликались растерявшиеся во время перелета лысухи.

Летели птицы, летело время, я не замечал ни усталости, ни желания уснуть и, вероятно, простоял бы у избушки до восхода солнца, если бы не вышел Кирилыч.

— Ты что же не спишь?.. — спросил он приглушенным басом, точно боясь потревожить кого-то. — Все равно ничего не видно. Вот уж рассветет, тогда мы посмотрим какие такие они там…

— Да ты только послушай, Кирилыч, — говорю я, — что только творится в небе…

Он еще что-то бунчит под нос, прислушивается, потом начинает перечислять птиц:

— Гогли полетели… ишь звонят во все колокольцы… — Кирилыч отмечает полет кряковых, свиязей, шилохвости и наконец чирков. — Пойдем, однако, чайку изопьем, а то скоро на места…

Чай пили торопливо и еще до рассвета ушли к своим скрадкам.

За ночь на моей полынье прибавилась вода. Я вброд поставил четыре чучела: пару гоголей и пару голубой чернети; я знал, что голубая чернеть идет в наших местах всегда позднее, но чучела поставил для количества.

В камышах у скрада была вода. Я забрался в лодку, закрыл вход камышом и затих.

Над озером все еще продолжался шумливый полет птиц.

С наступлением рассвета в полях запели жаворонки, в камышах запикали на разные голоса мухоловки, трясогузки, зорянки, камышевки — их было так много, что, казалось, само озеро поет в бесчисленные тростниковые дудочки.

Моя первая охотничья заря началась с того, что я увидел лысуху. Черная как галка, с белой кокардой на лбу, она осторожно выглянула из камыша на мою полынью — там плавало нечто похожее на птиц, но слева горка вздыбленного камыша ей не внушала доверия, и она торопливо побежала по льду, широко размахивая своими длинными тонкими ногами. Мне даже весело стало от ее смешного бега. Добежала до камыша и как челнок нырнула в густую заросль.