Чтение онлайн

Сергей ухмыльнулся. Про это он мог рассказать не меньше Глухарева. Про чувство долга он знал многое:

В дополнение ко всем нормальным чувствам, которым наделен homo sapiens, и чувству "глубокой благодарности", присущей только советскому человеку, ему, кроме того, всегда приходилось пребывать в ощущении чувства вечного долга.

Характерно, что это чувство всегда могло только расти, а долг никогда не уменьшался:

коммунист должен был быть образцом поведения в семье и на работе, комсомолец должен был брать пример у коммуниста и должен был готовить себя ко вступлению в ряды КПСС, пионер должен был брать пример с комсомольца и, в свою очередь, должен был быть примером для всех ребят, ну и так далее, вплоть до вхождения обратно в утробу матери, откуда вы все-таки должны появиться.

Единственный более или менее радостный период в жизни - это период раннего детства, когда вы, вроде, никому ничего не должны, а статьи УК на вас еще не распространяются.

Позже, когда обычно все изучали, каким хорошим мальчиком был Володя Ульянов, надо было собирать металлолом, макулатуру, ну и так далее, вплоть до получения полного букета долгов, описанных выше.

Еще позже, повзрослев, все получали дополнительные долговые обязательства, как-то: долг каждого советского человека, почетная обязанность (действовала также и в нечетные дни), интернациональный долг, долг селу, долг в кассу взаимопомощи, священный долг (еще до конца не изученное природно-политическое явление).

Венчала всё это наша славная колыбельно-патриотическая песенка "... и где бы я ни был, и что бы ни делал (или "не делал"?) - пред Родиной вечно в долгу!"

Освободиться от всех долговых обязательств можно было только одним путем - отбытием в мир иной, в чем усматривался банальный плагиат советских вождей: нацисты тоже говорили своим жертвам, что выйти на свободу можно только через трубу крематория.

Слушая горячие, искренние слова Глухарева на эту тему, Зайцев вздохнул и посмотрел на часы: прошло уже больше двух часов с момента его ухода из управления: пора было возвращаться.

– Ладно, Иван Степанович, спасибо вам за информацию, - прервал излияния полковника Зайцев, - Пойду я, ждут меня в управлении.

– Как же так?
– изумился Глухарев, - Я еще не рассказал вам о самых главных страницах в моей книге! И чайку не поили...

– В следующий раз, Иван Степанович. Попьем. И не только чайку, - подмигнул Сергей.

– Распутайте это дело, Сергей Васильевич!
– напутствовал его Глухарев, - На вас уповаю. Саша Дубов был таким хорошим парнем! Он для меня как сын был, понимаете?

– Понимаю, - кивнул головой Сергей, - Сделаю всё возможное...

Когда калитка за ним закрылась, Глухарев уронил слезу на землю, а потом бросил лопату.

Фидель сегодня был в плохом настроении: во-первых ему вклеили по первое число в конторе за то, что он своевременно не предупредил руководство о том, что Гадюкин возобновил опыты по схеме Кружкина. Конечно! Как он мог это сделать, когда покойный Ксан Ксаныч самолично наливал ему в лаборатории по сто пятьдесят спирта! После этого Фидель уже не хотел смотреть на опыты и шел в коровник.

Во-вторых, его предупредили, что премии по итогам месяца, в связи с ЧП ему не светит, а это была весьма приличная сумма, на которую Фидель собирался купить новую куртку и ящик водки.

В-третьих, сегодня ему никто уже не налил спирта, а денег в кармане хватало только на 2 кружки пива, которые он выпил недалеко от автобусной остановки.

"Твари!" - думал Фидель, вышагивая по своей родной Трубогнутой улице, - "Сами, небось, себе премий на мильён выписали, а мне, трудящемуся человеку - х..!". От таких дум Фиделю хотелось что-то сделать, например, напиться.

При подходе к своему покосившемуся домику Фидель увидел, что на лавочке перед забором сидит какой-то азиат, судя по внешности, и читает газету "Вестник надоев", которую издавали а местной малотиражке.

"Интересно, что этот Чингиз-Хан здесь делает?"– подумал Фидель, подходя поближе.

– Владимир Ильич?
– вежливо осведомился человек азиатской наружности, когда Фидель подошел.

– Чего? Какой Владимир Ильич?
– Фидель давно отвык от своих паспортных данных. Даже на работе его звали "Фидя" или "Фидель".

– Ну, ваша фамилия Зиновьев?
– вежливо спросил азиатский человек.

– А-а-а! Ну да, - согласился Фидель, вспоминая, что зарплату он получал под фамилией Зиновьев.

– Тогда я к вам, - улыбнулся незнакомец. Фидель успел заметить, что у того ровные белые зубы.

– Ко мне? Зачем?
– Фидель отступил на шаг и машинально сунул руку в карман, где, кроме сигарет "Прима" и спичек ничего не лежало.

– У вас в прошлом году останавливался мой брат, Иван, - сказал незнакомец и в его глазах промелькнуло облачко грусти.

– Иван..., ну был такой. Ну и что?

– С тех пор он пропал. Не вернулся домой..., - Фидя был готов поклясться, что в глазах азиата заблестели слезы.

– Какое несчастье! Как же так!... Так ты говоришь, братом ему приходишься?
– затараторил Фидель.

– Да, он мой брат. По матери, - грустно кивнул незнакомец.

"Тебя бы послать по матери. Тоже мне, брат выискался. На свою рожу бы хоть в зеркало посмотрел!"– подумал Фидель, а вслух произнес:

– Наверное, в тайге заблудился. Он ведь собаку искал. Убежала..., падла. Да ты проходи, чего стоять, - с этими словами Фидель открыл калитку. Сунь Высунь огляделся и пошел вслед за Фиделем.