Отпущение грехов
Шрифт:
– У тебя че, нестояк?
– Да вроде не.
– Тогда какие проблемы? Пять минут прогноза погоды не делают.
– Ну… тогда все в цвет, Леха. Давай ее сюды… только осторожно, а то эта шмара наглухо продуманная… говорят, она сегодня Комару ногу сломала, а Жирному так в котел зарядила, что он едва кони не двинул.
И я почувствовала сквозь дурнотный туман боли, как грубые руки сдирают с меня сначала куртку, а потом переворачивают на спину и начинают срывать джинсы.
Опять. Второй раз за день. Нет, решительно, Евгения Максимовна, сегодня не ваш день.
И тут что-то сухо щелкнуло… мне показалось, что это сломалась сухая ветка под ногой одного из моих потенциальных насильников и убийц. Но это было не так. Мне на лицо капнуло что-то горячее, раз и два, а потом словно пошел теплый летний дождь.
Я с трудом открыла глаза, увидела, что стоявший надо мной амбал падает прямо на меня, и из последних сил рванулась с этого места, чтобы избежать контакта с огромной тушей, которая наверняка сломала бы мне пару костей.
Двое других вскинули автоматы, но было уже поздно: со стороны входных дверей корпуса хлестнуло несколько очередей, и пацаны рухнули на землю. Я подобрала автомат едва не раздавившего меня ублюдка и поползла в сторону котельной, еще не понимая, что там происходит. Это не мог быть Курилов, потому что я ясно различила несколько очередей, а ведь он не мог стрелять сразу из нескольких автоматов.
Или он пришел не один.
Но с кем?
Один из моих конвоиров приподнялся с земли и прохрипел какое-то ругательство. Потом поднял автомат, но в ту же секунду я судорожно надавила на курок «калашникова» и прошила ольховиковского бандита как швейной машинкой.
И обессиленно упала лицом вниз.
Впрочем, я могла позволить себе только кратковременную слабость. Потому что еще неизвестно, что происходит в здании котельной и что за напасть посетила людей Леонида Ольховика, трое из которых погибли на моих глазах.
Я проверила рожок автомата и начала медленно двигаться в сторону котельной.
Ее двери были распахнуты настежь. Из здания доносились вопли, сухой треск автоматных очередей, басовый лай пистолетов крупного калибра, потом все звуки перекрыл чей – то пронзительный вопль ужаса и боли, сорвавшийся в стон и заглушенный вторым таким же криком – по всей видимости, испущенным уже другой глоткой.
В котельной шел ожесточенный бой, переходящий в бойню.
– Женька-а-а!
Я прищурила глаза и увидела Курилова. Он стоял в проломе бетонной стены, держа в руке пистолет-автомат «узи», и смотрел в мою сторону. Потом спрыгнул с уступа и несколькими шагами, больше похожими на прыжки, добрался до меня и крепко стиснул обеими руками.
– Вот и все, Курилов… – пробормотала я. – А мне уж показалось, что это конец.
– Это действительно конец, – отозвался он. – Ребята Паши Чехова свое дело знают туго.
– Чересчур просто… где-то еще есть Ариец. Так что не все можно решить автоматами зондеркоманды СС, Костя…
Константин беспокойно посмотрел на меня, вероятно, подумав, что я брежу, и погладил по голове.
– Что… это? – вдруг произнес он, отнимая ладонь от моих волос и внимательно глядя на нее. – Кровь? Они что… еще и били тебя?
– Как видишь. Хотели даже изнасиловать. Но это еще ничего… это несмертельно. А вот три автомата Калашникова – это гораздо проблематичнее.
– Пойду-ка пристрелю Ольховика, – серьезно проговорил Константин. – Что-то он зажился на белом свете. Пошли, Женька.
В корпусе нас ожидала чудовищная картина.
В одном из широких и длинных коридоров, где, по всей видимости, разыгралась наиболее ожесточенная перестрелка, лежали несколько трупов. Среди них я узнала белобрысого Ваньку с простреленной головой и окровавленной грудью: дерзкий пацан все-таки нашел резонный конец своей безалаберной, подточенной жестокостью и пороками жизни.
В том помещении, через которое следовало проходить в лабораторию, – именно из него меня повели на расстрел, – мы нашли еще два трупа и Ольховика, который лежал мордой в пол с заведенными за спину руками, а по обеим сторонам от него стояли два парня в камуфляже и черных масках, с автоматами на шее.
Ольха, разумеется, был жив.
Дверь в лаборатарию тоже стояла настежь, и из нее как раз выводили Докукина и второго – точно в таком же защитном комбинезоне, в шапочке и маске, как и у Коли, – судя по всему, профессора Клинского.
А перед Ольховиком стоял – в невзрачном плаще и темных брюках – Павел Николаевич Чехов.
Я посмотрел на него и, тяжело вздохнув, сползла вдоль стены прямо на пол, снимая с шеи автомат. Чья-то заботливая рука тут же перехватила его. Рядом со мной уселся Курилов.
– Вы снова спасли меня, Павел Николаевич, – проговорила я. – Второй раз за день.
– Благодарите Константина, – сказал он. – После вашего первого звонка Курилов связался со мной, а второй звонок был уже тогда, когда мы находились в километре от котельной.
Ольховик захрипел, очевидно, пытаясь что-то сказать, но один из людей в камуфляже ударил его ногой, и тот, простонав, замолк.
Чехов повернулся к профессору Клинскому и проговорил:
– Где ваша отрава?
– В лаборатории, – слабым голосом ответил тот и снял маску. – Только что закончили.
– Прекрасно. Идите упаковывайте.
Я изумленно подняла брови:
– Павел Николаевич, это очень опасное зелье. Оно превратило в ад всю округу. Его нужно немедленно уничтожить.
– Разумеется, – рассеянно ответил Чехов.
В этот момент Ольховику все-таки удалось высвободить шею из-под каблука камуфлированного фээсбэшника, и он прохрипел:
– Кажется, ты хотела видеть Арийца… сука? Так вот, можешь говорить… он перед тобой.
Я медленно перевела взгляд с перекошенной от напряжения окровавленной физиономии Ольхи – мне были видны только полоска лба под спутанными волосами, глаза и переносица – на спокойное лицо стоявшего передо мной мужчины. Его стальные глаза без страха и упрека.