Шрифт:
ОТ АВТОРА
В июле 1943 года мне довелось побывать на станции Шахово, освобождённой нашими танковыми частями.
Немецкие автомашины с заведёнными моторами, повозки, на которых вместе с военным имуществом лежали одеяла, самовары, посуда, ковры и прочее награбленное добро, красноречиво говорили и о панике, и о моральных качествах противника.
Как только наши войска ворвались на станцию, мгновенно, точно из-под земли, стали появляться советские люди: женщины с детьми, старики, девушки и подростки. Они, радуясь освобождению, обнимали бойцов, смеялись и плакали от счастья.
Внимание наше привлёк подросток необычного вида. Худой, измождённый, с кудрявыми, но совершенно седыми волосами, он был похож на старика. Однако в овале изрезанного морщинами веснушчатого лица с болезненным румянцем, в больших зелёных глазах было что-то детское.
Сколько тебе лет? — спросили мы.
Пятнадцать,— ответил он надтреснутым, но юношеским голосом.
Нет...— пожал он плечами. Лицо его чуть скривилось в горькой улыбке. Он потупился и, как бы оправдываясь, с трудом проговорил:
Я был в фашистском концлагере.
Мальчика звали Костей. Он рассказал нам страшную историю.
В Германии, до своего побега, он жил и работал у помещицы, недалеко от города Заган. Вместе с ним находились ещё несколько подростков — мальчики и девочки. Я записал имена Костиных друзей и название города. Костя, прощаясь, настойчиво просил и меня и бойцов:
Запишите, товарищ лейтенант! И вы, товарищи бойцы, запишите. Может быть, встретитесь с ними там...
В марте 1945 года, когда наше соединение шло на Берлин, в числе многих немецких городов, взятых нашими частями, оказался и город Заган.
Наступление наше развивалось стремительно, времени было мало, но всё же я пытался найти кого-нибудь из Костиных друзей. Поиски мои успехом не увенчались. Зато я встретил других советских ребят, освобождённых нашей армией из фашистского рабства, и многое узнал от них о том, как они жили и боролись, находясь в неволе.
Позднее, когда группа наших танков с боями вышла в район Тейплица и до Берлина оставалось сто шестьдесят семь километров, я случайно встретил одного из друзей Кости.
Он подробно рассказал о себе, о судьбе своих товарищей — пленников фашистской каторги. Там, в Тейплице, и родилась у меня мысль написать повесть о советских подростках, угнанных в фашистскую Германию.
Посвящаю эту книгу юным советским патриотам, которые на далёкой, ненавистной чужбине сохранили честь и достоинство советских людей, боролись и умирали с гордой верой в милую Родину, в свой народ, в неминуемую победу.
Часть первая
ПОЕЗД ИДЁТ НА ЗАПАД
На станции столпились провожающие. Когда подали состав и со скрежетом приоткрылись двери товарных вагонов, все притихли. Но вот вскрикнула какая-то женщина, за ней другая, и скоро горький плач детей и взрослых заглушил шумное дыхание паровоза.
Родные вы наши, деточки...
Милые вы мои, да куда же вас теперь...
Посадка! Посадка началась! — выкрикнул кто-то тревожно.
Ну, вы, скоты, шевелитесь! — Полицейский подталкивал девочек к деревянному трапу вагона.
Ребята, понурые и обессилевшие от жары, с трудом влезали в тёмные, душные коробки. Взбирались по очереди, подгоняемые немецкими солдатами и полицейскими. Каждый нёс узелок, чемоданчик или мешок, а то и просто свёрток с бельём и продуктами.
Один черноглазый, загорелый и крепкий мальчик был без вещей. Поднявшись в вагон, он не отошёл от двери, а встал сбоку и, высунув голову, принялся с любопытством рассматривать толпу провожающих. Его чёрные, похожие на крупные смородины глаза светились решимостью.
Черноглазого мальчика никто не провожал.
Другой, рослый, но, видно, сильно ослабевший паренёк неловко закинул ногу на лесенку, приставленную к вагону.
Вова! — окрикнул его взволнованный женский голос.
Вова замешкался и, оступившись, упал, загородив дорогу.
Задержка рассердила полицейского. Он ударил мальчика кунаком:
Шевелись, болван!
Ничего! Крепись друг!
У соседних вагонов шла посадка девочек. Здесь было ещё больше слёз.
Люсенька, береги себя,— повторял пожилой железнодорожник, но видно было, что и сам он не знает, как это сможет сберечь себя его дочка там, куда её везут.— Ты смотри, Люся, пиши.
И ты тоже пиши,— сквозь слёзы шептала белокурая голубоглазая девочка.
Узелок-то, узелок возьми!— раздался растерянный голос.
Хлеба хватит ли?
Вовочка! Сыночек! Будь здоров! Крепись!— терпеливо повторяла пожилая женщина. Слёзы не давали ей говорить.
Не плачь, мама! Не надо, я вернусь,— сдвинув брови шептал ей сын.— Я сбегу, вот увидишь!..
Скрипя, одна за другой задвинулись широкие двери товарных вагонов. Плач и крики слились в один громкий протяжный стон. Паровоз засвистел, выбросил сизый фонтанчик пара, дрогнул, рванулся вперёд, и вагоны — красные, желтые, серые — медленно поплыли, мерно отсчитывая колёсами стыки рельсов.
Провожающие шли возле вагонов, всё ускоряя шаг, потом побежали, махая руками, платками, фуражками. Они плакали, кричали, ругались. Поезд уже миновал станцию, а толпа, окутанная дымкой серой пыли, всё ещё стремилась вслед за ним.
Рра-зой-дись! — орал полицейский, размахивая резиновой дубинкой.
...Вдалеке замер гудок паровоза, и над линией железной дороги, там, где за семафором скрылся поезд, медленно поднималось в небо облако чёрного дыма.
Вова плакал, прислонившись к наваленным в углу мешкам и чемоданам. При матери он старался сдерживаться, а вот теперь плакал. Ему вспомнилось всё, что произошло за последнее время.