Чтение онлайн

Она говорила слишком громко и много, а когда смеялась, фыркала как лошадь. Она носила очки и брекеты и была единственным ребенком, у которого в доме имелся настоящий микроскоп. Тогда Жасмин относилась к тем редким людям, которые, казалось, заранее знали, как сложится их жизнь. Она любила насекомых и науку и хотела изучать бабочек, стать лепидоптерологом, как ее отец, профессор науки из Нотр-Дама, умерший, когда она была маленькой.

На одной стороне ее гардеробной висела одежда, на другой — полки со старыми отцовскими принадлежностями: досками, стеклянными коробками для образцов, булавками для насекомых, конвертами, крошечными пинцетами, стеклянными и деревянными контейнерами, сачком с длинной ручкой и банками для убийства на верхней полке, к которым мать не разрешала ей прикасаться.

Стены спальни Жасмин украшали рамки с изображением бабочек, их крылья, окрашенные в яркие цвета, были расправлены и прикреплены крошечными металлическими булавками к витринам. За некоторых она заплатила или получила в подарок, других поймала сама.

Иногда я ходила с ней в экспедиции, таскала ее принадлежности в холщовой сумке, пока она искала цветы, приманивающие ее добычу. Я до сих пор помню их атласные, переливающиеся крылья, их названия, как шепот обещания на моих губах: Расписная леди, Белый адмирал, Траурный плащ, Мечтательное сумрачное крыло, Рифленый ласточкин хвост, Стеклянный крылатый плавунчик.

Жасмин собирала гусениц в банки, наполненные палочками и листьями. Изучала их, пока они прикреплялись к веткам и формировали свою оболочку, похожую на мумию, — куколку. Она называла их личинками, что всегда заставляло меня думать об опарышах.

Я сидела на ее кровати и рисовала, пока она работала. Я никогда не смогла бы убить бабочек, как Жасмин. Вместо этого я рисовала их. Я заполняла тетрадь за тетрадью древесными нимфами и монархами, адмиралами и волосатиками, ласточками и сернистыми, и моими любимыми — голубыми.

— Ты знаешь, как гусеница превращается? — спросила она меня однажды. Наклонившись над столом, Жасмин сосредоточенно втыкала булавку в грудную клетку бабочки, а затем с помощью полосок пергамента раскрывала хрупкие оранжевые крылья, не разрывая перепонок.

Я сидела на ее кровати, скрестив ноги, и делала легкий набросок большой голубой морфы, ее огромные переливающиеся крылья раскинулись в полете. Я штриховала средние тона угольной палочкой, медленно создавая глубину тени и света.

— Не совсем, — ответила я, потому что знала, что Жасмин умирает от желания мне рассказать.

— Ей приходится есть свое собственное тело. Мерзко, правда? Оно выделяет ферменты, которые переваривают его и растворяют почти все ткани. Смотри, я тебе покажу.

Она вытащила из одной из банок куколку, прикрепленную к маленькой палочке, и взяла нож. Я смотрела, как она осторожно разрезает пленчатую кожу, открывая сочащийся суп из гусеницы.

— Это отвратительно.

— Я знаю. Но взгляни на это. Во всей этой жиже все еще есть группы организованных клеток. Они содержат все, что нужно бабочке для развития крыльев, усиков, ног, глаз и всего остального, необходимого ей для выживания. По сути, она уничтожает себя, а затем перестраивается в нечто совершенно новое.

Я слушала, как Жасмин говорит, ее слова плели свой собственный кокон вокруг нас. Я использовала кусочки бумаги, чтобы растушевать и смешать слои, пока отдельные карандашные штрихи не стали неразличимы, а бабочка не стала выглядеть готовой взлететь со страницы.

— Есть одно исследование, — взволнованно поделилась Жасмин. — Исследователи обнаружили, что бабочки сохраняют воспоминания о том, как они были гусеницей, несмотря на почти полный распад клеток во время метаморфозы. Разве это не круто?

Этот разговор происходил незадолго до того, как Жасмин претерпела свою собственную метаморфозу. Летом между восьмым и девятым классом она поменяла очки на контактные линзы, а брекеты — на белоснежную улыбку. Мама отвела ее в салон и купила утюжок для выпрямления волос, и ее мышино-коричневые волосы превратились в шелковистые белокурые локоны, ниспадающие каскадом по спине, как в рекламе «Пантин».

Но именно популярные девочки сделали ее преображение полным. Марго Хантер приняла Жасмин в свой отряд стерв. Кроме того, отчим Жасмин владел единственным во всем городе бассейном, что предопределило ее судьбу. Жасмин сбросила свою личину ботаника, как гусеница сбрасывает плоть. И в отличие от своих бабочек, она не сохранила никаких воспоминаний о своей прежней жизни и прежних друзьях.

Я делаю еще один порез, задыхаясь от резкого укола. Стираю кровь салфеткой и смотрю, как снова расцветает красный цвет. У меня болит сердце. Все мое тело болит. Я делаю глубокий вдох, сдерживая слезы.

Жасмин знала, что я это делаю. Она знала о том, что происходило у нас дома. О некоторых случаях. В момент идиотской слабости я рассказала ей. Не знаю, почему. Только самопорезы приносят мне облегчение. Только это успокаивает бешеный бег моего сердца.

Думала, что, рассказав ей, смогу что-то изменить. Так и случилось, но не в том смысле, в котором это имело значение.

Я все еще слышу, как эти слова звенят у меня в ушах с того дня, когда опустила свой поднос рядом с ее на стол во время обеда. Марго и остальные уже сидели, но рядом с Жасмин оставалось свободное место. Жасмин была в одежде, которую я никогда раньше не видела: облегающая майка с блестками, обтягивающая грудь, потертые шорты и туфли на танкетке. Она посмотрела на меня.

— Тебе здесь не место, ты, эмо, калечащая себя уродина.

Я сидела так, будто она дала мне пощечину, мой рот застыл в полуулыбке, мозг не мог осознать ужас, разворачивающийся прямо передо мной.

Две девушки закрыли рты руками.

Глаза Марго расширились.

— Что?

— О, да. — Жасмин произнесла так, как будто это пустяк, как будто это старые сплетни. — Она каждую ночь режет ноги бритвой. Ей место в сумасшедшем доме или чем-то подобном.

— С мягкими стенами. — Губы Марго скривились в отвращении, когда она уставилась на меня.

— Сходи, запишись, — посоветовала Жасмин. Но она больше не смотрела на меня. Она смотрела на Марго. — От тебя воняет, как и от свинарника, в котором ты живешь.