Принадлежать им
Шрифт:
Тянет отвернуться, но Черный Жнец чутко улавливает это движение и властно придерживает меня:
— Смотри, конфетка.
Смотрю.
На бледного до синевы Костика. На красно-сизого Расу. На грязного и покорного своей участи их приятеля.
Его телефон валяется тут же, на асфальте. И Серый поднимает его, включает запись. Смотрит.
Равнодушно, не меняясь в лице.
Затем выключает запись, убирает телефон в карман.
— Напомни мне, Костик, — имя бывшего он произносит с легким пренебрежением, и это — единственная очевидная эмоция в голосе, — что бывает, когда кто-то трогает наше? То, что принадлежит Жнецам?
— Жнецы… — выдыхает с ужасом приятель Костика, затем вскидывает взгляд на младшего, переводит на старшего… и ползет к нам, прямо так, на коленях, придерживая сломанную руку, — я не знал! Блять, я не знал! Я… Простите меня! Я вообще ничего… Я же только…
— Ты только смотрел, — гудит надо мной голос Артема.
— Но я не… Простите меня! Я не хотел, реально!
— Рот закрой, гниль, — холодно командует Серый, и парень тут же затыкается. Только плачет, и слезы чертят грязные дорожки на его щеках. Мне настолько больно и неприятно на него смотреть, что отворачиваюсь.
— Смотри, конфетка, — снова командует Артем.
— Я… Не хочу…
— Смотри.
— Серый… — наконец-то открывает рот Костик, и голос его дрожит, — я как раз хотел… Это Раса все! Он ее ударил! А я пытался защитить!
Мне так удивительно его очередное преображение, что уже без понуканий смотрю в лицо бывшего. И пытаюсь найти в нем черты того парня, которого любила. Который был моим первым. Осознанно первым. Это был наш совместный выбор, наше решение. Мы… Мы имена нашим будущим детям придумывали…
Отчего-то так больно это, так страшно.
И в первую очередь страшно то, что я могла выйти за это замуж… И в самом деле, детей родить… От этого…
— Вот как… — Серый переводит взгляд на стоящего на коленях Расу, — значит, это он во всем виноват…
Тот просто что-то бормочет на своем. Наверно, ругается.
— Ему и отвечать, значит, — решает Серый, и Раса вскидывается, начинает что-то говорить гневно, но Серый одним ударом валит его на землю.
Брезгливо вытирает нос дорогого ботинка о футболку упавшего Расы.
— Она — наша, — спокойно говорит он, тихо, но очень отчетливо, — вы посмели тронуть наше. За такое обычно…
Он замолкает, кидает короткий взгляд на старшего… Все остальные тоже смотрят на Артема и, судя по всему, пугаются так сильно, что начинают говорить одновременно:
— Черный, я все понял… Все, что хочешь, Черный…
— Никогда больше! Я никогда-а-а…
— Моя семья… Все решит. Сколько скажешь, Черный.
Я замираю пугливой мышкой в лапах страшного кота, боюсь смотреть вверх, боюсь увидеть, что же напугало этих дегенератов еще сильнее, чем ледяное равнодушие Серого… Сдается мне, что лучше не знать кое-каких вещей. А то сны потом будут… Плохие.
— То, что вы сделали, баблом не оплатить, — отрезает Серый, — да и похер нам на бабло. Значит, так. Сегодня вечером приходите всем вашим веселым тройничком на Зимовскую. Ты, пидорок, в курсе же, чего там?
Он пихает носом ботинка снова поднявшегося на колени Расу.
И тот скрипит зубами в бессилии.
— Ну вот. Там вы отработаете ночь. С записью. По полной. И потом свободны.
— Серый… Ты чего? — Костик дрожит губами и руками, переводит беспомощный взгляд с одного Жнеца на другого, — ты чего? Это же… Нет! Давай я деньгами…
— У тебя нет денег, говнюк, — басит Артем, сжимая меня чуть крепче. Его лапа делается тяжелей и горячей, — все свои ценности ты просрал. Только жопа осталась. Хотя, она — нихуя не ценность, конечно, но все равно любители найдутся.
— Но… Так нельзя… — растерянно шепчет он.
— Правда? А вот недавно ты думал, что можно, — улыбается Серый, и все синхронно бледнеют. Включая меня.
— Но я… Я же уже расплатился! — радостно хватается Костик за эту тему, и мне теперь уже не страшно, а противно. Боже… Как я так промахнулась? Ну не дура ли?
— Ну так ты снова накосячил, — пожимает плечами Серый, — или ты думал, что постоянно ее продавать будешь? Так нет, говнюк. Она наша теперь. А мы наше не отдаем и не продаем.
— Но… Я не могу…
— Можешь, пидор. Если не сделаешь, то следующий рассвет встретишь на свалке. С бомжами. И, поверь, они не будут так аккуратны, как местные пидарасы.
Наступает дикое, безумное по своей остроте молчание.
Серый по очереди осматривает всех, а затем молча идет к нам, вытягивает меня из лап брата и за руку ведет к машине.
— Сука, хорошо устроилась? — рычит Костик вслед, и тут же захлебывается криком, мучительным, режущим нервы.
— Не надо смотреть, Дана, — говорит Серый, — там ничего больше интересного. Брат… Не так дружелюбен, как я.
— Боже… — выдыхаю я испуганно, но не поворачиваюсь, послушно сажусь в машину. Серый захлопывает дверь и возвращается обратно.
И в этот момент месту событий подъезжает машина полиции…
20. Черный Жнец. Вкусно…
Полиция…
С мигающей люстрой, визгом и скрипом, прямо как в кино.
Кто ж вас позвал-то, родные? Да еще и так активно, что прилетели спустя каких-то десять минут после начала беседы с пидорасами?
Интересно прямо…
Осматриваюсь, привычно прикидывая пути развития событий.
Белый день. В пяти метрах — вход на территорию высшего учебного заведения, возле которого, на очень почтительном расстоянии от меня толпятся многочисленные зрители.
Вокруг меня — три тела разной степени убитости. Черномазому пидору повезло больше всех, он в отключке. Его приятель-оператор сидит, привалившись к забору, взгляд не фокусируется. Слабая нервная система, бывает. Значит, не будет оператором больше. Не его это, однозначно.