Шрифт:
Однажды
Хотите верьте, хотите нет, а Кира-Кирюша никогда об этом не просила. И Вова тоже не просил. Хотя многие ребята чуть не с пелёнок начинают приставать: «Купите собачку!.. Ну, купите собачку!»
А Вова и Кира-Кирюша много чего просили, но вот собаку как раз нет. Да и папа с мамой у них были хитрые: сами ни разу не предлагали.
И, возможно, так и прожили бы все они до старости без всяких собак, если бы однажды…
Однажды к ним пришёл папин знакомый — доктор дядя Сеня, и сказал, что уезжает в Африку работать в больнице. А в Африке и так многовато зверей, поэтому туда нельзя брать своих кошек или собак.
Кошки у дяди Сени не было, а вот собака была — ушастая, лохматая и косолапая. И с такими длинными ушами, что, когда она ела суп, их кончики окунались прямо в миску. А если она ела кашу, то, поглядев на уши, можно было сразу сказать, какую кашу давали ей сегодня — пшённую, гречневую или овсяную. Поэтому перед едой дядя Сеня завязывал ей уши над головой синей ленточкой.
И вот эту собаку он не мог теперь взять с собой в Африку, потому что там и так хватает зверей.
Конечно, любой охотник купил бы у дяди Сени его собаку. Но дядя Сеня не хотел продавать. Он хотел отдать её в хорошие руки, знакомым и добрым людям. Потому он и пришёл к родителям Вовы и Киры-Кирюши.
Но где же сказано, что все знакомые и добрые люди должны брать к себе собак у докторов, уезжающих в Африку?! Нигде этого не сказано.
Так Вовин папа и ответил дяде Сене. А дядя Сеня ничего не ответил Вовиному папе. Вместо ответа он снял со своей спины рюкзак, поставил его на пол, развязал… и оттуда вдруг выскочил тот самый пёс, которого не пускали в Африку!
А когда все его увидели — увидели, какой он ушастый, лохматый, косолапый и вообще очень красивый — когда все увидели это, то сказали, что, конечно, конечно, возьмут его к себе и даже никогда не отдадут дяде Сене!
…Так однажды у них в доме появилась собака.
Я забыл сказать, что её звали КАП.
О том, какие истории приключались с этим Капом, и с Вовой, и с Кирой-Кирюшей, вы сейчас и узнаете.
Пёс в галстуке
Думаете, легко иметь собаку, если в квартире злая соседка? Прямо хоть шапку-невидимку на неё надевай… На собаку, конечно, а не на соседку. Соседке уже ничего не поможет. Она из-под шапки всё равно так ругаться начнёт — за три квартала слышно!
Бедному Капу эта злая соседка не давала совсем в коридор выйти. Сейчас же крик поднимался — что он пол пачкает, и лает, и всё такое. А он «всё такое» только два раза сделал, и то в уголке, около телефона — там никому и не видно. Зато все другие соседи очень любили Капа, оставляли для него вкусную еду и даже обижались на Вову, если Кап редко в гости к ним ходил.
Из-за этой злой соседки приходилось Капа через коридор на руках или в кошёлке носить — если во двор с ним идёшь или ещё куда-нибудь гулять.
Вообще, самое нехорошее в собаке — это гуляние. Потому что днём все тебя ругают: зачем собаку вывел, а вечером — её почти не видно. Может, она где-нибудь совсем рядом бегает, но ты не видишь и всё равно беспокоишься. Хорошо тем, у кого белые собаки, а если чёрная…
И вот тогда Вове пришла в голову мысль, и он сказал Кире-Кирюше:
— Ты видела на столе у мамы будильник? А когда в комнате ночь и нужно время знать — что ты сделаешь?
Кира-Кирюша подумала.
— Зажгу свет, — сказала она потом.
— А если свет испорчен?
— Пойду к дяде Мише — монтёру, он починит.
— А если дяди Миши дома нет?
Кира-Кирюша опять подумала.
— Возьму твой фонарь.
— А в нём батарейка не работает!
Кира-Кирюша подумала.
— Тогда спички возьму на кухне.
— Спички мама не купила!
— Ну, что ты пристал? — рассердилась Кира-Кирюша. — Я не знаю.
— Эх, ты! — сказал Вова. — А ничего и не надо. Ни электричества, ни спичек, ни фонаря. Потому что будильник сам светится. У него стрелки и цифры такой мазью намазаны — фосфор называется. Он в любой темноте виден. Не веришь?
— Верю, верю… — сказала Кира-Кирюша и быстро добавила: — Всякому зверю, барсуку и ежу, а тебе погожу!
И тут Вова схватил со стола будильник, потом открыл дверцу платяного шкафа, пихнул туда Киру-Кирюшу, влез сам и затворил дверцу. В шкафу было, совсем как ночью в лесу. Только пахло нафталином, а не хвоей, и в лицо лезли не колючие ветви ёлок, а мягкие рукава маминых платьев и папиных пиджаков.
— Смотри, — шёпотом сказал Вова.
— Ой, светлячки! — сказала Кира-Кирюша.
— Не светлячки, а циферблат. Видишь, двадцать минут третьего.
Когда они выбрались из платяного леса, Вова сказал:
— Я уже давно придумал. Надо Капу хвост фосфором намазать. Тогда ночью с ним, знаешь, как легко будет гулять!
— А фосфор у нас есть? — спросила Кира-Кирюша.
— Найдём. В любой часовой мастерской.
— На углу? — сказала Кира-Кирюша. — А калоши надевать?..
В мастерской на углу была очередь. Вова вежливо спросил: «Кто последний?» — и встал. Ему никак нельзя было лезть без очереди — ведь у него даже часов нет. Он просто хотел попросить немного фосфора.
Здесь тоже было, как в лесу, только не в хвойном и не в платяном, а в часовом. Со всех стенок на вас глядели часы. Маленькие и большие, круглые и четырёхугольные, с маятниками и с гирями, чёрные и белые, коричневые и золотые… Они глядели на вас, словно разноцветные усатые лица. Эти лица были надменны и горделивы — если стрелки показывали без десяти два; и эти лица были печальны и унылы — если на циферблате было двадцать минут восьмого.