Чтение онлайн

— Продолжайте в том же духе, дружище!.. Все уладится… Но пока к ней и подступу нет… Фу, черт, кто-то идет!

И он скрылся.

Я же тем временем торговал реликвиями при посредничестве Лино. Но вскоре припомнил, что написано в учебниках политической экономии, и рассудил, что доходы мои умножатся, если я устраню Лино и сам вступлю в общение с набожным потребителем.

Я начал писать письма почтенным дамам, прихожанкам церкви Благодати божией, прилагая перечень реликвий с указанием цен. Я разослал также во все провинциальные церкви предложения приобрести останки мучеников. Я подносил рюмочки псаломщикам, чтобы они рекомендовали меня хворающим старухам: «Насчет святых вещиц обращайтесь прямо к сеньору доктору Рапозо: ведь он только что из Иерусалима». Счастье мне сопутствовало. Я избрал специальностью иорданскую воду, я продавал ее в цинковых пузырьках, залитых сургучом и скрепленных печатью с изображением сгорающего в пламени сердца: вода эта прекрасно шла для крестин, на омовение и в пищу. По Лиссабону потек второй Иордан, более чистый и глубоководный, чем в Палестине, а истоки его восходили к одному из номеров «Золотой голубки». Я не был лишен воображения и вскоре пустил в оборот поэтичные и прибыльные новинки: именно я (и не без успеха) выпустил на рынок «черепки от кувшина, с которым дева Мария ходила по воду»; я же ввел в национальный обиход «подкову осла, на котором святое семейство бежало в Египет». Когда Лино, в ночных туфлях, стучался ко мне в номер, где стога соломинок чередовались со штабелями обструганных святым Иосифом дощечек, я чуть-чуть приоткрывал дверь и шептал в щелку:

— Реликвии кончились! Вышел весь запас!.. Зайдите на будущей неделе: я жду новой посылки из святой земли…

Вены на лбу догадливого посредника наливались кровью: его грабили среди бела дня.

Мои реликвии расходились быстро — ведь они были «от Рапозо, который только что вернулся из Иерусалима». Конкуренты не имели такого преимущества как недавнее паломничество в святую землю. Один я, Рапозо, побывал на этом обширном складе святынь. Один я умел воспроизводить на восковке, удостоверявшей подлинность реликвии, витиеватую подпись его святейшества сеньора иерусалимского патриарха!

Но очень скоро мне пришлось убедиться, что избыток святынь привел к перенасыщению рынка. Наша католическая Португалия, переполненная священными предметами, набитая до отказа, уже не могла вместить ни одной новой реликвии: некуда было сунуть даже засушенные цветы из Назарета, за которые я брал всего по пять тостанов!

Скрепя сердце я снизил цены. Потом поместил на страницах «Новостей» заманчивое объявление: «Сокровища святой земли продаются по сходной цене, справляться в табачной Рего»…

Вскоре дошло до того, что по утрам, надев сутану и спрятав бороду под шелковым кашне, я собственной персоной осаждал у входа в церковь богомольных старух, предлагая им обрывки покрывала пресвятой девы Марии и ремешки от сандалий святого Петра, жарко шепча в накидки и мантильи: «Недорого, милая сеньора! Отдаю совсем по дешевке… Замечательно помогает от насморка!»

Я уже задолжал в «Золотой голубке»; я уже старался прошмыгнуть по лестнице незаметно для хозяина, я уже лебезил перед слугой-испанцем и называл его не иначе как «Андрес, голубчик»… Оставалась лишь одна надежда: что вера снова укрепится! Всякое известие о готовящемся церковном празднестве радовало меня как признак подъема религиозного духа в народе. Я люто возненавидел республиканцев и философов, подрывающих католицизм и, стало быть, сводящих на нет значение признанных им священных реликвий. Я писал статьи в «Нацию», в которых громил нечестие: «Если людям не дороги даже кости мучеников, откуда же быть процветанию в нашей стране?» В кафе у Монтаньи я стучал кулаком по столу: «Нам нужна вера, черт подери! Без веры и бифштекса не проглотишь!» В заведении у Рябой Бенты я грозился, что если девицы не станут носить ладанок и освященных наплечников, то больше ноги моей у них не будет: я перейду к доне Аделаиде! Наконец моя тревога за кусок насущного хлеба достигла такой остроты, что я снова призвал сеньора Лино как человека с широкими церковными связями и родственника многих монастырских капелланов.

Я дал ему взглянуть на кровать, усеянную реликвиями, и сказал, потирая руки:

— К делу, друг мой! Вот свежий подвоз, только что из Сиона!

Но достойный служитель Патриаршей палаты разразился ядовитыми упреками.

— Ваши фокусы не пройдут, милостивый государь! — закричал он, и вены на его покрасневшем лбу надулись от гнева. — Вы испортили всю коммерцию! Рынок перенасыщен! Не идет даже самый ходкий товар — пеленки младенца Христа! Ваша торговля подковами — просто срам! Чистый срам! Вчера капеллан, мой кузен, говорил: «Слишком много подков на такую маленькую страну!» Вы выпустили в продажу четырнадцать подков, милостивый государь! Это просто из рук вон! А известно ли вам, сколько вы распродали гвоздей, которыми Христос был прибит ко кресту? Да еще с аттестатами! Семьдесят пять штук, милостивый государь!.. У меня нет слов… Семьдесят пять!

Он ушел, яростно хлопнув дверью. Я был раздавлен. Но в этот же вечер мне посчастливилось встретить у Рябой Бенты Лоботряса и получить от него заказ на солидную партию реликвий. Лоботряс собирался жениться на девице Ногейра, дочери сеньоры Ногейра, богатой святоши и свиноторговки из Бежи. Ему хотелось «сделать подношеньице старой ханже, что-нибудь этакое… от гроба господня». Я устроил ему прехорошенький сундучок с реликвиями, присовокупив к ним семьдесят шестой гвоздь и украсив подарок засушенными галилейскими цветами. Лоботряс щедро меня вознаградил; на эти деньги я расплатился в «Золотой голубке» и предусмотрительно снял комнату в частном пансионе сеньора Питы, в Соломенном переулке.

Благоденствие мое быстро шло на убыль. Комнатенка, где я поселился, была под самой крышей, на пятом этаже. Там стояла простая железная кровать и ветхое кресло, прогнившее нутро которого вылезало из-под рваной обивки. Единственным украшением моих апартаментов была висевшая над комодом цветная литография в рамке с помпонами; на ней был изображен распятый Христос; грозовые тучи клубились у его ног, а блестящие широко раскрытые глаза следили за каждым моим шагом, наблюдали самые интимные мои дела, вплоть до удаления мозолей.

Я прожил на этом чердаке с неделю, рыская по Лиссабону в поисках пропитания; от моих ботинок уже начали отскакивать подошвы. Но вот в одно прекрасное утро Андре из «Золотой голубки» принес мне письмо со штемпелем «срочное»: оно пришло в гостиницу накануне. На конверте чернела траурная кайма, сургуч тоже был черный. Я вскрыл письмо, дрожа от волнения, и увидел подпись Жустино.

Канальство! Старуха окочурилась!

Глаза мои лихорадочно перебегали по строчкам, натыкаясь на подробности: «воспаление легких», «причастилась», «все рыдали», «верный падре Негран»… И наконец, побледнев и покрывшись испариной, я прочел внизу листка страшные слова: «Из завещания благочестивой сеньоры следует, что племяннику своему Теодорико она оставляет подзорную трубу, которая висит в столовой…»

Лишила-таки наследства!

Я схватил шляпу и, спотыкаясь, побежал на площадь Сан-Пауло в контору Жустино. Он стоял за письменным столом, в траурном галстуке, за ухом у него торчало перо, и он ел бутерброды с телятиной, разложенные на старом номере «Новостей».

— Итак, подзорная труба! — пробормотал я, едва держась на ногах, и прислонился к шкафу.

— Да!.. Подзорная труба! — ответил он с набитым ртом.

Я рухнул в изнеможении на кожаный диван. Жустино предложил мне подкрепиться бусельским вином. Я выпил стакан и, отерев дрожащей рукой лоб, спросил:

— Расскажите же, расскажите все, Жустино…

Жустино вздохнул. Святая женщина оставила ему, бедняжка, на два конто ценных бумаг… в остальном же богатства Г. Годиньо разбросаны самым бестолковым и несправедливым образом. Дом на Кампо-де-Сант'Ана и сорок конто в бумагах жертвуются церкви Благодати божией; акции газовой компании, наиболее ценное серебро и дом на Линда-а-Пастора завещаны отцу Казимиро, который сам лежит при смерти. Падре Пиньейро получил дом на Арсенальной улице. Восхитительное поместье Мостейро с живописными воротами, на которых еще не стерся герб графов де Линдозо, государственные кредитные бумаги, мебель из дома на Кампо-де-Сант'Ана и золотой Христос достались падре Неграну. Три конто деньгами и часы оставлены доктору Маргариде. Висенсия получила постельное белье, а я подзорную трубу.