Рубеж
Шрифт:
– Так вот и учите без отрыва от основной службы. Никто же не запрещает.
– Без отрыва трудно, – серьезно сказал Машкин.
– А он трудностей не боится. Верно, Никола?
Ерош смущенно пожал плечами, но сказать ничего не успел. В ленинскую комнату вбежал дневальный и, вытянувшись в струнку, доложил, что начальника политотдела просит к телефону командир дивизии. Нечаев посмотрел на часы: было без четверти десять. С того момента, когда он выбрался из комдивского газика у подъезда своего дома, прошло уже более трех часов. За это время могло случиться всякое: произойти ЧП, поступить важный приказ из штаба округа, наконец, сам комдив мог объявить тревогу в какой-либо части.
– Что ж это получается, Геннадий Максимович? – послышался в трубке шутливо-упрекающий голос комдива. – Я считаю, что вы дома отдыхаете, а вы сбежали, оказывается?
– Ничего подобного, Сергей Иванович. Просто решил прогуляться после ужина. Погода уж очень располагающая: тишь, звезды, листья багряные с кленов падают.
– А серенады никто не поет?
– Вот чего нет – того нет.
– Ну если так, приходите ко мне, – предложил Мельников. – Хочу видеть вас… неотложно.
– Серьезное что-нибудь? – спросил Нечаев.
– А вместе под кленами постоим, на звезды посмотрим, – уклончиво ответил Мельников.
И всю дорогу, пока добирался до комдивского дома, Нечаев терялся в догадках: что же все-таки произошло? Лишь придя к Мельниковым и увидев за столом свою жену и хозяйку, понял: волновался совершенно зря.
– Хитро разыграли вы меня, – сказал Нечаев, уважительно пожимая руку Наталье Мироновне. – С радостью прочитал о вас в газете. – Он протянул ей кленовую ветку с яркими ажурными листьями.
– Смотрите-ка! – всплеснула руками Ольга Борисовна. – А я и впрямь думала, что у него дела служебные.
Наталья Мироновна лукаво заметила:
– Ты, Оленька, зря притупляешь бдительность.
Мельников взял гостя под руку и, как бы защищая от колких женских реплик, усадил возле себя.
– Ну что там у ракетчиков? – спросил он. – Все разбираются, наверно, что у них главное и что не главное? Вот же проблема появилась!
– Но мы сами виноваты в этом, – сказал Нечаев. – Всюду же только и твердили: «Ракетчики – наша молодая интеллигенция», «Наша боевая инженерия». Вот они и возомнили о себе бог знает что.
Мельников задумался.
– А что, верно вы подметили, Геннадий Максимович. Мы даже в гарнизонный караул не выделяли людей из ракетного подразделения, чтобы не отвлекать от рационализаторских дел. Так ведь? – Он пристально посмотрел на Нечаева. – Что умолкли? Не хотите критиковать командира дивизии?
– Не в том дело, Сергей Иванович.
– Чего там «не в том»! Что было, то было. Оно всегда так: одно налаживаешь – другим поступаешься и сам того не замечаешь. А теперь вот разбирайся. Ну как все же там, в подразделении? Самого командира видели?
– Видел. Но не стал с ним говорить о просчетах. Пусть сам хорошо подумает. Он человек мыслящий.
Мельников грустно покачал головой:
– Вот так и я полагал: «мыслящий», «думающий», а теперь развожу руками… Ах, Григорий, Григорий! И как же я верил ему, как верил!
– А теперь не верите? – удивленно спросил Нечаев. – Так вот сразу и разуверились?
– Не в том дело. Жогин сам должен понять: он прежде всего командир подразделения, и главным в его деятельности была и остается работа на пусковых установках, а инженерные поиски уже потом.
Нечаев молчал. Он хотел было рассказать о намерении Жогина изменить устройство прибора наведения, но решил, что сейчас не стоит подливать масла в огонь. Да и не было у него уверенности, что идея эта у Жогина окончательно отстоялась. Он мог ведь еще в чем-то усомниться, а то и вовсе охладеть к своему замыслу.
Нечаев обернулся к женщинам, которые, как ему показалось, загрустили в одиночестве, шутливо сказал:
– Все, больше не будем о ракетчиках! Хватит!
– Почему хватит? – неожиданно возразила Ольга Борисовна. – А может, я тоже хочу покритиковать их.
Нечаев снисходительно улыбнулся, как бы говоря: ну-ну, отведи душу. Но тут же лицо его снова сделалось серьезным, потому что Ольга Борисовна принялась вдруг обвинять Жогина в равнодушии к культурному отдыху солдат, к их участию в читательских диспутах. Нечаев попробовал остановить ее:
– Зачем же сгущать краски? Поговорила бы сама с ним…
– А то я не говорила. Специально в штаб к нему ходила.
– Вот это интересно. И что же он вам ответил? – спросил Мельников.
– Принял меня, посочувствовал – и больше ничего. Говорит, время сейчас трудное, не до диспутов. Пришлось извиниться за причиненное беспокойство. – Ольга Борисовна нахмурилась, маленький носик ее досадливо наморщился. – Мне, Сергей Иванович, жаль Машкина и Ячменева, которые сами хотят в литературных диспутах участвовать. И такие у них суждения интересные. Будете в библиотеке – загляните в книгу отзывов. Не пожалеете.
– Загляну обязательно, – пообещал Мельников и спросил Нечаева: – А на это что вы скажете, Геннадий Максимович?
– Чего же тут толковать? На бедного Макара все шишки посыпались.
– Это майор-то Жогин бедный Макар? – засмеялся Мельников и покачал головой: – Ну нет, он сам любому шишек наставит. Уверяю вас.
В эту ночь Мельниковы долго не спали, ожидали телефонного звонка от Павлова. У Натальи Мироновны время от времени покалывало сердце, и она, не в силах унять боль, то откидывала одеяло, то снова натягивала на плечи. Сергей Иванович молчал, делал вид, что ничего этого не замечает. А когда жена, подняв над подушкой голову, потянулась за таблеткой, не вытерпел, сказал:
– Может, вызвать «скорую»?
– Не выдумывай, – отмахнулась Наталья Мироновна. – Спи лучше, тебе завтра на службу.
– Да какой уж тут сон! – Мельников закинул руки за голову.
Наталья Мироновна повернула к нему освещенное тусклым ночником лицо и долго смотрела, прежде чем спросить:
– О чем ты сейчас думаешь, Сережа?
Они были связаны давнишним уговором отвечать в таких случаях правду, ничего не сочиняя.
– Я вспомнил твои дальневосточные похождения, – ответил Мельников. Заметив, что жена не отводит от него пристального взгляда, повторил: – Верно, то ледовое происшествие.