Чтение онлайн

– Я взял их совсем маленькими, – сказал он Сердару, – всех из одной берлоги. В то время они ничего не видели, а когда начали ходить и играть, то принимали меня за мать и кричали, если я уходил. Они никогда и никому не сделали ничего плохого, возьми их во искупление того зла, которое я хотел всем вам сделать… Ну, теперь я готов.

– Хорошо, – сказал Сердар, заряжая револьвер.

– О, только не здесь, они разорвут тебя, как только увидят, что я падаю.

– Войдем в пещеру, они ничего тогда не увидят.

Они вошли в пещеру, и камень тотчас закрылся за ними. Пантеры теперь не могли защитить своего хозяина.

– Ну, Барбассон, убедились вы наконец? – спросил Сердар.

– Это выше моего понимания, ей-богу! И мне, как говорится, надо было один раз увидеть, чтобы поверить.

Рам-Чаудор ждал…

– Итак, твоя жизнь принадлежит нам.

– Да, принадлежит, – просто отвечал индиец.

– Хорошо, мы сохраним ее тебе, и, так как ты нам полезен более живым, чем мертвым, то предлагаем тебе служить нам, пока будешь нужен.

Факир, ждавший роковой выстрел, не верил своим ушам. Он, не моргнувший до сих пор глазом, вынужден был прислониться к стене, чтобы не упасть.

– Ты даришь мне жизнь?

– С условием, что ты будешь верно служить нам.

– Я буду твоим рабом.

– Знай, что мы сумеем вознаградить тебя. Пуджа в честь богини Кали совершится еще через пять недель. Мы успеем за это время наказать Кишнаю и вернуть тебе твою дочь.

– Сахиб! Сахиб! Если ты сделаешь это… Рам-Чаудор будет твоей тенью, будет смотреть твоими глазами и думать твоей головой…

И Рам-Чаудор, подняв руки к небу, произнес страшную клятву, которую ни один индиец, будь он сто раз изменником, вором и убийцей, ни за что не нарушит, раз она сорвалась у него с языка.

«Во имя великого Брахмы Сваямбхувы, самосущего, бесконечная мысль которого находится в золотом яйце. Во имя Брахмы, Вишну и Шивы, священной триады, явленной в Вирадже, вечном сыне.

Пусть я умру далеко от своих, в самых ужасных мучениях. Пусть ни один из моих родных не согласится исполнить на моей могиле погребальных церемоний, которые открывают врата Сварги. Пусть тело мое будет брошено на съедение нечистым животным. Пусть душа моя возродится в теле грифов с желтыми лапами, или в теле вонючих шакалов, или в тысяче тысяч поколений людей, если я нарушу клятву служить преданно вам до последнего вздоха. Я сказал, пусть дух Индры запишет в книге судеб, чтобы Боги-мстители помнили это».

И, кончив клятву, Рам-Чаудор обошел всех присутствующих, брал у каждого руку и прикладывал ее к своей груди и голове. Подойдя к Сердару, он трижды повторил это действие, чтобы показать, что своим господином он признает исключительно его и будет повиноваться только ему одному.

– Теперь, – сказал Рама-Модели Сердару, – в какой бы час ночи или дня ты ни нуждался в этом человеке, каков бы ни был приказ, который ты отдашь ему, он телом и душой принадлежит тебе и никогда, будь уверен, не нарушит своей клятвы…

Наконец кончилась эта трогательная сцена, прибавившая еще одного человека, к маленькому обществу Нухурмура. Когда все прощались с Наной Сахибом, Нариндра быстро шепнул на ухо Раме:

– Мне нужно по секрету поговорить с тобой, зайди ко мне через минуту.

– Я то же самое хотел тебе сказать, – ответил заклинатель пантер.

– Смотри только, чтобы никто не догадался о нашем разговоре!

– Даже Сердар?

– Сердар в особенности.

И они расстались. Нариндра под предлогом усталости (он действительно, после того как покинул Бомбей, шел сорок восемь часов, день и ночь, без остановок) попросил разрешения уйти на отдых и удалился в свой грот.

Несколько минут спустя Рама уже поднимал циновку, служившую дверью, и входил к своему другу.

– Вот и я, Нариндра, – сказал он.

– Будем говорить шепотом, – сказал махрат, – Сердар не должен ничего знать о наших планах, которые мы исполним, если ты согласишься. Его я знаю, он ни за что не поддержит нас.

– Мне тоже есть, что предложить тебе, но говори первым, ты первый начал.

– Возможно, мы думаем об одном и том же… выслушай меня и отвечай откровенно. Что ты думаешь об эгоизме Наны Сахиба и о том бессердечии, с каким он принимает в жертву самую дорогую мечту Сердара?

– Я думаю, как и ты, Нариндра. Принцы смотрят на других людей как на средства для достижения своих целей и считают важным лишь то, что касается их самих.

– Прекрасно, теперь я уверен в твоей поддержке. Когда я увидел сегодня, как Сердар жертвует собой, забывая о восстановлении своей чести, о любви сестры, мне показалось на минуту, что мы станем свидетелями сцены, которые встречаются в пуранах или шастрах [51] . Но века героев прошли. Нана Сахиб не проявил великодушия. Ах! Скажи только Нана: «Сердар, я принимаю в жертву твою жизнь, но не могу допустить, чтобы ты поступался честью. Восстанови свое доброе имя, верни себе всеобщее уважение и любовь семьи, а затем, если пожелаешь, устрой мой побег, чтобы доставить меня в свободную страну, где потомку могольских императоров не грозит никакое унижение.»

Да! Скажи он это, как это было бы прекрасно, как соответствовало бы достоинству внука двадцати царей, которые, покоясь в прахе веков, почувствовали бы, что их последний отпрыск далек от малодушия… Нет, он соблаговолит лишь поблагодарить людей, пожертвовавших своей честью и жизнью, чтобы его гордость не страдала.

Так не будет этого, Рама! Я не хочу, чтобы истинный герой умер, обесчещенный этой марионеткой, которая играла в царя, вместо того, чтобы с мечом в руках гнать англичан до самого океана. Нет, этого не будет, потому что я, воин махратского племени, т.е. чистой индийской расы, не обязан преклоняться перед этим могольским мусульманином, предки которого еще за шестьсот лет до прихода англичан поработили мою страну…

Мы, Рама, должны спасти нашего друга помимо его воли и так, чтобы он не подозревал ничего, ибо сам он не согласится на это.

– Я слушал тебя не перебивая, Нариндра, – отвечал заклинатель, – и каждое твое слово совпадало с моими мыслями. Но как мы добьемся своей цели? Ты знаешь характер Сердара. Он непоколебим в своих убеждениях.

– Я нашел способ, Рама!

– Какой?

– Сам Нана Сахиб должен действовать в этом случае, мы сами по себе ничего не сделаем.

– Он никогда не согласится.