След росомахи
Шрифт:
— Не спи, проснись, — растолкал он Айнану.
— Да не сплю я…
— Слышу: перестала дрожать, испугался — не уснула?
Тутриль услышал громкие рыдания, приподнялся на локте и удивленно спросил:
— Ты что, Айнана? Не надо плакать… Лучше прижмись ко мне покрепче, и тебе будет тепло.
Айнана послушно придвинулась к Тутрилю, спрятала заплаканное лицо на его груди и затихла.
— Вот кончится пурга, и мы вернемся в Нутэн, — продолжал утешать Айнану Тутриль.
— А я уже придумала, что вам подарить, — сказала Айнана, отнимая лицо от груди Тутриля. Я вам подарю тот клык, где изображен новый и старый Нутэн. Там, где нарисована ваша старая яранга и маленький мальчишка возле нее… Только я еще нарисую в сегодняшнем Нутэне собачью упряжку на окраине, между вертолетной площадкой и первыми домами. И на нарте двоих… Вы догадываетесь, кто это будет?
— Догадываюсь, — с улыбкой ответил Тутриль.
Некоторое время Тутриль и Айнана молчали.
— Только не спи, — снова попросил ее Тутриль.
— А я не сплю, думаю…
— А ты думай вслух, не стесняйся.
— А вы расскажите о чем-нибудь, — попросила Айнана, — о городе расскажите…
— Да что о городе рассказывать? Ты тоже бывала в городах — в Анадыре, в Магадане…
— Тогда о деревне, — сказала Айнана. — Я думаю: наверное, нет ничего прекраснее русской деревни… Я так представляю: стоят дома, с красивыми, обрамленными резными наличниками окнами, такие же красивые ворота, деревянная церковь, как в Кижах. За домами поле, за полем — лес, а на опушке девушки в разноцветных ситцевых платьях водят хоровод… Ну еще речка, березка и калина красная… Так в русской деревне?
— Примерно так, — сквозь дремоту ответил Тутриль.
— Не спите! Не спите! — принялась тормошить его Айнана. — Не надо спать…
— Да я и не сплю, — непослушными губами пытался ответить Тутриль, не в силах сопротивляться мягкому, теплому облаку, которое ласково обволакивало его, оберегая от холода, от пурги, от снежного студеного окружения.
А покорная ветру льдина все дальше уходила от берега в открытое море.
28
Проснувшись, Лена сначала не могла сообразить, где она. Ей снился Ленинград, распахнутое окно в квартире, в которое врывался уличный шум. Она открыла глаза, но не увидела света в окне, хотя шум оставался.
Понемногу она вспомнила, где находится. Нащупав край меховой занавеси, она высунула голову в чоттагин, наполненный теплым легким дымом и запахами приготовленной еды.
— Проснулась? — услышала она ласковый голос и увидела перед собой лицо Эйвээмнэу.
— Как хорошо в пологе! — потягиваясь, произнесла Лена. — Давно так спокойно не спала.
— А теперь будем обедать, — сказала Эйвээмнэу.
Лена ела и похваливала стряпню Эйвээмнэу, заставляя краснеть от гордости и удовольствия хозяйку. О том, что еда и вправду понравилась гостье, свидетельствовала просьба еще налить супу.
Эйвээмнэу хотелось, как следует рассмотреть эту русскую женщину, вышедшую замуж за чукчу, но как-то неловко было, поэтому она старалась занять Лену разговором, исподволь изучая ее.
— Не скучает в Ленинграде Тутриль?
— Некогда ему скучать, — улыбнувшись, ответила Лена. — Много у него работы. Сейчас он заканчивает сборник сказок и легенд Чукотки.
— Про это он нам рассказывал, — кивнула Эйвээмнэу.
— Это будет самое полное собрание за всю историю существования чукотского языка, — с оттенком гордости сообщила Лена.
— Там будут и наши легенды, — сказала Эйвээмнэу. — Мы ему наговорили на магнитофон. Все говорили — и я, и Токо, и Айнана.
— А сколько лет вашей внучке? — спросила Лена.
— Двадцать лет.
— Так она совсем еще девочка!
— Ии, — кивнула Эйвээмнэу.
— Наверно, трудно быть охотником такой молоденькой, — заметила Лена.
— В жизни все трудно, — вздохнула Эйвээмнэу..
После чаепития Эйвээмнэу принялась за работу. С молчаливым изумлением Лена смотрела, как женщина сучила нитки из оленьих жил — так ловко и быстро, что, казалось, нить самостоятельно растет из ее ловких, сильных бугристых пальцев.
Затем старуха взяла размягченную кожу и принялась зубами формовать подошву будущего торбаса. Лена как-то не поверила мужу, когда на присланных его матерью тапочках он показал ямочки и сказал, что это следы зубов. Но это было так, и кусок кожи постепенно превращался в «лодочку», к которой пришивались голенища.
— Мы все просим, чтобы нам прислали граненые иголки, — рассказывала Эйвээмнэу. — Когда такой иголкой протыкаешь кожу, получается треугольная дырочка, а не круглая. Она потом хорошо и плотно прижимается к жильной нитке и не пропускает воду… И чего нам шлют круглые иголки?
Лена слушала неторопливый говорок Эйвээмнэу и ловила себя на мысли, что происходящее вокруг порой кажется каким-то сном. Может, это оттого, что многое узнавалось по описаниям Тутриля. В его рассказах о родине каждая мелочь была дорогой и милой сердцу. Даже просто костер, вот этот очаг, обложенный поседевшими от пепла камнями, железная прокопченная цепь, деревянные жерди, поддерживающие свод из моржовых кож, полог, обыкновенное деревянное бревно-изголовье… Она еще и еще раз оглядывала жилище, и в ее ушах звучал голос Тутриля, низкий, глуховатый, вспоминающий ярангу…
— Кажется, вездеход движется, — насторожилась Эйвээмнэу и бросилась раздувать угасающий огонь в костре.
Лена прислушивалась, но, кроме привычного грохота пурги за стенами яранги, нельзя было уловить ничего.
Но вот распахнулась дверь, и вместе с ветром и снегом в ярангу вошли люди. Лена стояла посередине чоттагина, пытаясь узнать среди запорошенных снегом людей мужа. Но Тутриля не было. Она вопросительно смотрела то на одного, то на другого, пока Токо не сказал:
— В избушке их не оказалось…
— Так где же они? — встревоженно спросила Лена.
По лицам мужчин, по их глазам, которые они прятали, она чуяла что-то неладное.
— Мы проехали до самых дальних капканов, — сказал Гавриил Никандрович.
— Что же это такое? — сердце у Лены упало.
— Да вы не беспокойтесь, — успокоил ее Гавриил Никандрович. — Где-нибудь сидят и пережидают пургу. Народ они опытный, не пропадут. Они проверили дальние капканы, значит, были на пути домой. В самом худшем случае сидят где-нибудь в снежной норе.