Чтение онлайн

— Это вы или ваш брат?

Безчинскому было не до шуток. Он лишь попросил показать номер, в котором остановился Чехов. Багдасаров, задыхаясь от жира, молча проводил его к двухстворчатым дверям. Из-за поворота коридора с любопытством выглянул второй Багдасаров, для довершения сходства одетый как и первый: в черный сюртук и полосатые брюки.

Безчинский деликатно постучал согнутым пальцем. Послышался басовитый негромкий голос:

— Войдите!

Узнав цель визита этих двух старых людей, Чехов очень вежливо и чуть смущенно сказал, что он ведь непрактикующий врач, и посоветовал положиться на мнение здешних докторов или повезти больную в Харьков к профессорам. Тогда Безчинский попросил посмотреть его жену так, ну по доброте, что ли.

Чехов вздохнул и задал замершей от страха Иде Натановне несколько вопросов, касающихся ее болезни. Решительного мнения он не высказал, но на этот раз настойчиво посоветовал повезти больную в Харьков к тамошним светилам. Казалось, он не счел ее безнадежной.

— Остановитесь в гостинице «Астраханская», — заботливо порекомендовал он Безчинскому, — там тихо и спокойно.

— Спасибо, — сказала Ида Натановна, поднимаясь. Ее муж молча низко поклонился Чехову и взял под руку жену.

Однако в Харьков им поехать не довелось. Уже назавтра больной стало значительно хуже. Она слегла. Она больше не глотала твердой пищи. Ее стали кормить молоком и сладким чаем. Доктор Диварис порекомендовал было покупать у хохлушек кипяченые сливки, но старик Безчинский с негодованием отвернулся: это был «трейф», запретная еврейским каноном пища.

Ида Натановна страдала и таяла на глазах. Вечером ей сделали укол морфия, и она забылась. Безчинский вышел на цыпочках в столовую, где его уже давно поджидал старинный приятель и однолетка, бакалейщик Чуйко.

— Шо я вам кажу, сосед, — заторопился Чуйко, с жалостью глядя на измученное лицо Иосифа Ильича. — Хотить, кажу, выходить свою Идочку?

— Ну? — спросил Безчинский.

— Не «ну», а шлить, сосед, эстафету до самого батюшки Иоанна Кронштадтского, нехай помолится!

— Ерунда, — сказал Безчинский, но подошел ближе. Он, конечно, хорошо знал все, что рассказывали да и писали о протоиерее Андреевского собора в Кронштадте, отце Иване Сергееве, известном под именем Иоанна Кронштадтского.

Это был ловкий малый! Сын дьячка из Архангельской губернии, Иван Сергеев сумел обратить на себя внимание, еще будучи воспитанником Петербургской духовной академии. Во время занятий он вдруг дико вскрикивал. Преподаватель спешил к нему и убеждался, что на лице нарушителя тишины сияет восторженность и из его глаз капают слезы умиления. Он объяснял, что такая-то строчка «священного писания», так сказать, нестерпимо растрогала его… А перед выпуском Сергееву, по его словам, приснился чудесный сон: он-де стоит в Кронштадтском соборе и видит там самого господа бога. Надо сказать, что выпускников академии ждало своеобразное «распределение», их посылали в затерявшиеся в глуши церкви в отдаленных губерниях. Кронштадт же — тут вот, рядом с Петербургом, рукой подать. К тому же тамошний собор на виду у церковного начальства. «Вещий сон» сыграл свою роль: молодого священника послали служить в Кронштадт.

Молодой поп повел себя здесь весьма инициативно. Он произносил в соборе черносотенные речи, умело рекламировал себя через церковную и придворную печать, ввел в практику дикие сцены массовых исповедей, кстати сказать запрещенных православными канонами, но оказавшихся вполне способными конкурировать с сектантскими радениями и потому, видимо, не встретивших сопротивления со стороны синода. Мало того, синод вскоре возвел Иоанна в высокое церковное звание первоприсутствующего святейшего синода, что для простого священника было беспрецедентно. А главное, к отцу Иоанну потекли огромные суммы пожертвований.

Ежедневно у пристани в Петербурге его ожидали княжеские кареты и купеческие рысаки. Он стал вхож в царский дворец… Когда после смерти Иоанна возникло судебное дело — спор о наследстве, у «народного печальника» оказался капитал в десять миллионов рублей и огромное разнообразное имущество, в том числе уникальные бриллианты. Особенно почему-то поразило судебного пристава, совершавшего опись имущества умершего по требованию жадных наследников, что в шкафах и кладовых будущего святого оказалось двести шестьдесят бутылок заморского самого дорогого вина и… сто пятьдесят пар шелковых кальсон…

Видимо, главным источником обогащения Иоанна были гонорары за мнимые исцеления больных. Эта слава пришла к отцу Сергееву после знаменитого «исцеления» якобы глухонемого старичка, которого доставили в Кронштадтский собор «иоаннитки» из монастыря его имени (собственно, гарем священника Сергеева) в момент наивысшего напряжения «общего покаяния», которое, по свидетельству тогдашних газет, напоминало всеобщий сумасшедший дом. Старичок послушно мычал. Но вот, поставив пациента перед собой, отец Сергеев звучным голосом привлек к нему всеобщее внимание, простер руки, закатил глаза — и старичок, превозмогая пьяную икоту, заявил, что он теперь слышит райскую молитву святого отца. Дело было сделано. Репутация целителя настолько твердо закрепилась за кронштадтским попом, что, когда заболел наследный болгарский князь Борис, к нему вызывали для исцеления отца Кронштадтского. У Бориса была чепуховая «инфлуэнца», как тогда называли грипп, и он все равно оправился бы очень скоро. Но это не помешало всей печати публиковать «благодарственные телеграммы» из Софии. Кронштадтского приглашают «для исцеления» ко двору кайзера в Берлин: у кайзера сухая рука, а вдруг поможет православный целитель? Нет, не помог. Неважно! Иоанн вызывается в Ливадию к умиравшему Александру Третьему. Царь все же умер, но влиятельная черносотенная газета «Новое время» оповестила, что «государю от руки и молитвы о. Иоанна стало легче». Реклама делала свое дело.

Теперь о чудесах Иоанна Кронштадтского усиленно шептались просвирни и громко говорили в черносотенно-церковных кругах. Сначала речь шла о необыкновенных и чудодейственных беседах отца Иоанна с больными — припадочными, кликушами, слепыми и хромыми. Отец Иоанн, утверждали его поклонники, возлагал руки на головы страждущих, и те мгновенно исцелялись: хромые уходили не хромая, слепые снова видели, немые поступали запевалами в церковный хор.

В дальнейшем протоиерей Сергеев перешел, ввиду многочисленности обращений, к заочному лечению. Это уже были, так сказать, чудеса высшего сорта: из отдаленных городов отцу Иоанну слали в Кронштадт телеграммы с просьбами о чуде. Был даже выработан практикой стабильный текст такого обращения: «Молитесь за здравие раба божия Андрея, Петра, Ивана». Одновременно заочный претендент на чудо делал телеграфный же перевод на имя священника Иоанна Сергеева в сумме ста рублей: это была установленная чудотворцем такса-минимум.

Справедливость требует отметить, что врачеватель не повышал гонорара в зависимости от тяжести заболевания. Шла ли речь о пустяковом суставном ревматизме или о грозных припадках грудной жабы — безразлично: сотенный билет служил ордером на очередное чудо. Получив телеграмму и перевод, отец Иоанн отвечал без промедления: «Молюсь».

И дело было сделано! Умирающий хотя и умирал в положенное ему время, но с уверенностью, что вот-вот ему станет лучше.

Старик Безчинский относился к этим рассказам скептически. Помимо свойственной людям торговой профессии недоверчивости в нем говорило и другое чувство: как-никак, а вот уже пятнадцать лет он выполнял в еврейской общине обязанности раввина, и ему решительно не к лицу было верить в чудеса служителя другой религии. Но страдающий человек всегда не прочь поверить в чудо. Доктора сказали: «Она умрет от истощения и разросшейся опухоли не позже, чем через несколько дней». Они уже ни на что не надеются. А что если этот Иоанн Кронштадтский и в самом деле поставит бедняжку на ноги? В священном писании немало примеров удивительных превращений и чудесных дел. Черт его знает, а может быть, и в самом деле Иоанн Кронштадтский — чудотворец?