Чтение онлайн

Вернулся уже перед обедом. И, надо же, первым кого увидел в Красной Гремячке был Заставский.

Сначала Железняков даже подумал, что ошибся. Вымытый, чистый, в непривычно черных, отмытых от глины сапогах, бритый, ну совсем не Заставский, колол дрова — ненавистную делал работу. Увидев командира, встал по стойке »смирно».

— Вольно, Заставский, вольно! — махнул ему Железняков. — Продолжайте.

И пошел, дивясь увиденному. А может быть и нечему было удивляться.

Ночью снова тяжкая поступь бойцов, по десять на бревно, вверх по опостылевшей двести сорок восемь шесть. И те же десять, с тем же бревном на горбу, полуприсев, корячатся под низкими трассами немецких пулеметов. Еще хуже копалям — на одном и том же месте сучить лопатами. А трассы ниже, ниже, хлестче. И опять истошные крики: — Санитара! Санитара!

А санитар и не нужен. Глянул и ушел, махнув рукою.

И так всю ночь.

Раненые и убитые из пехоты. Но вся кровь падает на противотанковую батарею, на богом что ли проклятый дзот. Чернее ночи ушел Железняков под утро с окаянной стройки. Тревога гнала его прямо к Красной Гремячке. Нестеров едва поспевал за комбатом. Не стали даже другие орудия проверять.

Знакомые кусты возникли перед ними совсем неожиданно: так быстро примчались они сюда, срезая углы, не обходя простреливаемых участков, не пригибаясь, не залегая под частыми пулями.

— Ну, где он, сволочь? — чуть ли не застонал Железняков, когда их не окликнули с огневой позиции.

Нельзя сказать, что это было теперь для него неожиданностью. Поэтому и торопился именно сюда. Ждал, что может не оказаться на месте часового. Но дождавшись, не хотел поверить совершившемуся.

— Расстреляю поганца! — вытащил Железняков из кобуры пистолет. — Как только найду, так тут же и расстреляю.

Под вчерашней копной Заставского не было. Но и далеко он не ушел. Ухитрился завалиться спать в недалекой воронке от бомбы, настелив в нее сена.

Как в воду смотрел Нестеров, когда несколько минут назад, снимая карабин с предохранителя, проворчал:

— И чего спрашиваете где? На сене где-нибудь.

— Буди, — приказал комбат. И пистолет в его руке щелкнул, поставленный на боевой взвод. — Тихо буди. Чтоб не заорал. И вставать не давай.

Прижав спящего одной рукой к земле, другою Нестеров ткнул его в бок.

Видно все понял Заставский. И тихо заплакал, зажмурив изо всех сил веки. А слезы катились и катились из под вздрагивающих век, скатывались на сено, капали на землю.

— Он не вырывается, — удивленно поглядел снизу вверх на комбата Нестеров, и снял руку с плеча Заставского.

Только тогда осмелился тот приоткрыть глаза. И тут же опять испуганно зажмурился, встретив яростный взгляд голубых глаз, присевшего на корточки комбата и увидев рядом с этими глазами черный и глубокий кружок пистолетного дула.

— Что же ты делаешь, коммунист? — задумчиво спросил Железняков. И Заставский, поняв, что смерть опять прошла мимо, закричал, забился в рыданиях.

Молча стояли над ним Нестеров и Железняков. Смутно было у обоих на душе. Плакал, лежа перед ними в воронке, их однополчанин, слабый, жалкий человек, которого они несколько минут назад готовы были убить, и которому сейчас сочувствовали, и может быть даже жалели.

Когда он поднялся на ноги, Железняков устало сказал ему:

— Понять Вас не могу. Но угрозы кончились. Еще раз оставите пост, будить не стану. Застрелим и закопаем там, где обнаружим. Все. Можете идти.

Когда днем артиллеристы обедали, Железняков отвел в сторону командира орудия Мартыненко и приказал ему вечером Заставского на пост не ставить, а взять на высоту строить дзот. Может быть там он поймет, что лучше, а что хуже. И пусть приглядывают, чтобы не притулился спать в какой-нибудь щели или у пехоты.

Еще раз подивился час спустя, видя непривычно подтянутого Заставского, который деятельно занимался какими-то батарейными делами и кроме того, он, обычно нелюдимый, то тут, то там попадался на глаза разговаривающим с пехотинцами. Причем говорил с ними весело, угощал куревом и опять был чисто умыт, как и в прошлый день.

Под вечер Железнякова вызвал к телефону комиссар полка и сухо спросил:

— Кто Вам разрешил снимать коммунистов с постов?

— Каких коммунистов? — удивился было Железняков. В массе дневных забот совсем забывший о том, что сам приказал Мартыненко.

И вдруг осенило — Заставский!

Комиссар молча выслушал все, что дерзко говорил комбат. А тот не хотел рассказывать ни про сон на посту, ни про опасения, что пушка опять останется без часового, и все толковал о справедливости, о том что люди на строительстве вымотались до предела, так пусть хоть пятеро передохнут ночь, оставшись у орудий.

— У Вас всё? — спросил Застрожнов, терпеливо дослушав до конца. — Теперь вот, первое — за невыполнение отданного мною распоряжения строго ответите. Второе — у орудий оставить всех до одного коммунистов батареи. Третье — в двадцать два часа доложите мне об исполнении.

Трубка телефона уже давно пищала, показывая, что комиссар свою бросил. Полковой связист то и дело включался, допытываясь почему не уходит со связи Красная Гремячка. А Железняков все еще держал свою трубку, не понимая, как до комиссара Застрожного дошло известие о Заставском. Не сам же он жаловался.

Потом, когда все выяснилось и всем стало многое ясно, он узнал, что все-таки именно сам Заставский разыскал комиссара батареи и жаловался ему на командира орудия.

Нет, он совсем не был валенком, этот пожилой техник из Донбасса, кое-что понимал в построении человеческих отношений. И дальше все соответствовало его психологической раскладке.

Мартыненко, когда его спросили, сообщил, что выполняет распоряжение комбата. Комиссар батареи, опасаясь, что придется ему отвечать вместе с командиром, позвонил Засторожному и осведомился — отменил ли тот свое указание. Тот, в свою очередь, захотел узнать о каком указании речь… Так своими собственными руками ковал Заставский ту цепь, что оборвала его жизнь. Такими были его предпоследние шаги.