Вот я
Шрифт:
хочу слизывать сперму с твоего очка
С Марком они встретились в салоне фурнитуры. Это было изящное место и отвратительное; в мире, где на пляжи выносит тела сирийских детишек, оно было неэтичным, или, по меньшей мере, вульгарным. Но следовало учесть ее бонус.
В момент появления Джулии Марк уже разглядывал образцы. Он хорошо выглядел: подстриженная, припорошенная сединой бородка; намеренно тесноватая одежда, явно не покупавшаяся по три вещи разом. Он излучал физическую уверенность человека, который не всегда сможет назвать с точностью до тысячи долларов сумму на своем банковском счету. Это не располагало к нему, но не замечать этого было нельзя.
– Джулия.
– Марк.
– Похоже, Альцгеймера у нас нет.
– Какого еще Альцгеймера?
Невинный флирт так оживляет – нежная щекотка от слов, которые нежно щекочут твое самомнение. Джулия хорошо это умела, любила и не упускала случая поупражняться, только вот за годы замужества это занятие обросло угрызениями совести. Она понимала, что ничего страшного в такой игривости нет, ей хотелось, чтобы и Джейкоб допускал ее в свою жизнь. Но она знала его иррациональную, безудержную ревность. И как бы это ни расстраивало – Джулия не смела и обмолвиться о любовном или сексуальном опыте из прошлого, и ей приходилось дотошно объяснять всякий опыт в настоящем, если он хоть в чем-то мог быть превратно истолкован, – это была часть его натуры, значит, и надо было брать это в расчет.
Притом эта его особенность притягивала ее. Сексуальная неуверенность Джейкоба была столь глубока, что могла идти лишь из самих глубин. И даже когда ей казалось, что она знает о нем все, Джулия не могла ответить, что породило в нем эту ненасытную жажду ободрения. Бывало, расчетливо избежав какого-то невинного события, которое точно поколебало бы его хрупкий душевный покой, она с любовью смотрела на мужа и думала: «Что это с тобой?»
– Извини, опоздала, – сказала она, поправляя воротник. – У Сэма нелады в Еврейской школе.
– Ой-вэй.
– Точно. Ну, как бы оно ни было, вот я. Физически и духовно.
– Может, сначала по кофе?
– Я пытаюсь его не пить.
– Почему?
– Слишком завишу от него.
– Но это беда, только если кофе нет под рукой.
– И Джейкоб говорит…
– И это беда, только если Джейкоб рядом.
Джулия хихикнула, не вполне понимая, смеется его шутке или своей девчоночьей неспособности устоять перед его мальчишеским обаянием.
– Надо заслужить кофеин, – сказала она, принимая из его руки чрезмерно состаренную бронзовую шишку.
– Тогда у меня есть новости, – сказал Марк.
– И у меня. А мы не будем ждать Дженнифер?
– Нам не нужно. Это и есть моя новость.
– Ты о чем?
– Мы с Дженнифер разводимся.
– Что?
– Мы разошлись еще в мае.
– Ты сказал разводитесь.
– Мы разошлись. Теперь разводимся.
– Нет, – сказала Джулия, сжимая бронзовый шар и еще больше его состаривая, – вы – нет.
– Что мы – нет?
– Не разошлись.
– Я бы знал.
– Но вы были вместе. Мы же ходили в Кеннеди-центр.
– Да, мы были на постановке.
– Вы смеялись и касались друг друга, я видела.
– Мы друзья. Друзья смеются.
– Но не касаются друг друга.
Марк протянул руку и тронул Джулию за плечо. Она невольно отстранилась, отчего оба они рассмеялись.
– Мы друзья, которые были женаты, – пояснил Марк.
Джулия заложила прядь волос за ухо и добавила:
– Которые все еще женаты.
– Которые скоро не будут.
– Не думаю, что это правильно.
– Правильно?
– Происходящее.
Марк выставил руку без кольца:
– Происходит уже настолько давно, что полоска загорела.
К ним подошла тощая служащая:
– Могу я вам чем-то помочь сегодня?
– Может быть, завтра, – сказала Джулия.
– Думаю, мы тут разберемся, – произнес Марк с улыбкой, показавшейся Джулии столь же игривой, сколь и та, с которой Марк встретил ее.
– Если что, я здесь, – сказала продавщица.
Джулия положила ручку, пожалуй, чересчур резко, и взяла другую, стальной многоугольник – до смешного тугой, до отвращения маскулинный.
– Что ж, Марк… И не знаю, что тебе сказать.
– «Поздравляю»?
– «Поздравляю»?
– Ну, конечно.
– Это вообще не кажется уместным.
– Но мы сейчас говорим о моих ощущениях.
– Поздравить? Серьезно?
– Я молод. Ну, не совсем, но все-таки.
– Без «не совсем».
– Ты права. Мы определенно молоды. Будь нам по семьдесят, тогда все было бы иначе. Даже, наверное, и в шестьдесят, и в пятьдесят. Может, тогда я бы сказал: «Ну, вот это и есть я. Таков мой удел». Но мне сорок четыре. Еще огромная часть моей жизни впереди. И то же самое у Дженнифер. Мы поняли, что будем счастливее, если проживем каждый свою жизнь. Это хорошо. Уж точно лучше, чем притворяться, или подавлять себя, или с головой уйти в чувство ответственности за свою роль и не спрашивать себя, та ли это роль, которую ты бы выбрал сам. Я еще молод, Джулия, и я выбираю счастье.
– Счастье?
– Счастье.
– Чье счастье?
– Мое счастье. И Дженнифер тоже. Наше счастье, но по отдельности.
– Гонясь за счастьем, мы убегаем от удовлетворения…
– Ну, ни мое счастье, ни мое удовлетворение точно не рядом с ней. И ее счастье точно не возле меня.
– Где же оно? Под диванной подушкой?
– Строго говоря, под ее учителем французского.
– Черт! – воскликнула Джулия, громче, чем намеревалась, припечатав себя по лбу стальной ручкой.
– Не понимаю, почему ты так реагируешь на хорошие новости.
– Она даже не говорит по-французски.
– И мы теперь знаем, почему.
Джулия поискала взглядом анорексичную продавщицу. Лишь только затем, чтобы не смотреть на Марка.
– Ну а твое счастье? – спросила она. – Какой язык ты не учишь?
Он рассмеялся:
– Пока мое счастье быть одному. Я всю жизнь прожил с другими – родители, подружки, Дженнифер. Наверное, мне хочется чего-то другого.