Шрифт:
Пятый часъ. Время къ вечеру. Смеркается. Кой-гд зажигаютъ фонари. По Литейной, по троттуару бжитъ молоденькая двушка, съ кордонкой въ рукахъ. Она въ синемъ суконномъ казак и въ вязанномъ шерстяномъ платк на голов, за ней гонится черноусый мужчина въ шинели и въ цилиндр. Онъ то отстаетъ, то равняется съ ней, умильно скашиваетъ глаза и говоритъ:
— Послушайте, милая птичка, гд-же вы живете?
— Не доходя прошедшаго, наканун Казанскаго моста, во вчерашнемъ дом, - лукаво отвчаетъ двушка и продолжаетъ бжать.
— Могу я наконецъ вамъ предложить чашку шеколада?
— Я, кром огуречнаго разсолу, ничего не пью.
Двушка добгаетъ да воротъ большаго каменнаго дома и говоритъ: «прощайте».
— Скоро вы выйдете? Могу я васъ дождаться? — спрашиваетъ кавалеръ.
— Ждите.
— Нтъ, въ самомъ дл?…
— А вы вотъ смотрите во второй этажъ. Коли я махну изъ окна платкомъ, значитъ ждите. Прощайте!
Усатый кавалеръ посылаетъ двушк летучій поцлуи. Она скрывается подъ ворота.
— Не видать что-то… Должно быть, надула, шельма! — бормочетъ про себя усатый кавалеръ, стоя на противоположномъ троттуар и пристально смотритъ въ окна втораго этажа.
Около него останавливаются новый тулупъ и гвардейскій солдатъ съ узелкомъ подъ мышкой и тоже смотрятъ.
— Послушайте, господинъ, вы чего это изволите глядть? — робко спрашиваетъ тулупъ.
— Ахъ, ты, Господи, вотъ наказаніе-то? — вскрикиваетъ усачъ. Чорта смотрю. Свинячье рыло вонъ въ окн показывается, — съ сердцемъ отвчаетъ онъ.
— Бываетъ… — многозначительно произноситъ солдатъ и еще пристальне смотритъ въ окна. У насъ, въ деревн, на колокольн три дня козелъ показывался, а войдутъ, и никого нтъ.
— Чего это смотрятъ, землячокъ? — спрашиваетъ у тулупа проходящая женщина съ судками въ рукахъ, изъ которыхъ валитъ паръ.
— Да вонъ въ окн мелькаетъ что-то… нехотя говоритъ тулупъ.
— Мелькаетъ… Такъ чего-жъ вы стоите? Добжать-бы да въ колокольчикъ позвониться. Долго-ли до грха? Можетъ, пообдали да спать легли, такъ и не знаютъ. Съ огнемъ плохая шутка. И не выбжишь. Я бы и сама… да у меня господа обда ждутъ… трещитъ она.
Толпа, между тмъ, увеличивается. Тутъ: и купецъ въ лисьей шуб, мальчишка изъ лавки съ корзинкой на голов, надтой на подобіе кибитки, мастеровой парнишка въ тиковомъ халат и съ утюгомъ въ рук, извозчикъ и какая-то баба съ корзинкой за плечами. Все это смотритъ въ окно.
— Оно спервоначалу завсегда такъ: тихо, тихо, а потомъ огненнымъ языкомъ и выкинетъ, — разсуждаетъ купецъ.
— То-же вотъ когда кирка горла… слышится гд-то.
— Кирка что? А ты Апраксинскій пожаръ помнишь? Тогда въ одинъ мигъ и вдругъ занялось!
— Опять мелькнуло! — вскрикиваетъ мальчишка.
— Кавалеръ, чмъ такъ-то стоять, добжалъ-бы до городоваго, да сказалъ ему… наставительнымъ тономъ произноситъ купецъ. Ныньче вдь новое положеніе. Кто первый о пожар увдомитъ, — сейчасъ ему три рубля въ зубы.
Между тмъ, со всхъ сторонъ слышатся слдующія восклицанія:
— Занимается. Вонъ кто-то ужь платкомъ махнулъ. Ахъ-ты, Господи! Въ стекла камнемъ пустить, что ли? Поищи, паренекъ, камешка-то!…
Къ толп съ другой стороны улицы переходитъ городовой.
— Это чортъ знаетъ что! Тутъ въ бду попадешь! — говоритъ усатый господинъ и поспшно отходитъ отъ толпы.
Подошедшій городовой начинаетъ разбирать дло.
1874