Чтение онлайн

– А ты что, считаешь?

Мать печально усмехнулась.

– Я не месяцы считаю, доченька. Я считаю часы!

Марина начала что-то бормотать, мол, отпуск не дают, хотя она очень просила, но…

– Ты ж понимаешь, мамуль, весна! Вот летом, в июле. Тогда и пойду. Сейчас все так работают, мам. В таком режиме. Не веришь? Да точно, мам. Правда, конечно! Это – Москва. Ну, ты судишь по вашей сонной заводи. А здесь – бешеный ритм, все мчатся, спешат, наступают друг другу на ноги – и не только в переносном смысле, мамуль…

Мать охала, как всегда, спрашивала, зачем ей Москва, снова не понимала, не соглашалась и снова жалела любимую дочь.

– Слушай, Мариша, – вдруг осторожно сказала мама, – я… никогда с тобой об этом не говорила. Ты уж прости, если полезла не в свое дело…

– Ты о чем, мам? – недовольно спросила Марина.

– Прости, если я… неправа, – запинаясь, продолжила мать, – только вот… зря ты их так, доченька! Жалко их очень!

– Кого? – удивленно спросила Марина. – Ты вообще о чем, мам? Кого тебе жалко?

– Да теток этих, актрису, писательницу и докторицу. Зря ты их так. Хорошие тетки. Умненькие. Хлебнули достаточно – а тут еще ты… Размазала ты их, Марина! Просто по столу размазала. А зачем? Разве они кому-то плохое сделали? Сами несчастные. Кто, как не ты, их можешь понять? Сама ведь всего добилась. Из города нашего кто так успешно, как ты, жизнь построил? Хотя… Что говорить! Это соседи наши и подружки твои думают, что у тебя все хорошо. А я, мать, знаю. Чувствую! Как у тебя все несладко. Что у тебя, доченька, есть? Карьера твоя? Есть, правда. Только… Недоброе все это как-то… Нечеловеческое. С запашком. Чтоб так – и с людьми! Я понимаю – рейтинги… И все же, Маришка! Стоят ли эти рейтинги разбитого сердца? Ты хоть подумала, что эти тетки потом будут делать? Ну, как разбираться потом со всем этим? Актриса эта, Ольшанская – красавица такая! Глаза как озера. Все ее обожают. Нет, правда! Все наши бабы. А писательницу эту? Ну, Ипполитову, тоже все обожают. И книжки ее. Сколько надежды в них, сколько света! Прочтешь – и вся наша жизнь… не такой мрачной покажется. А врачиха? Скольким бабам надежду вернула? Скольких осчастливила? Сколько семей сберегла?

Марина молчала.

– Дочка! – продолжала мама. – Ну что дал тебе этот город? Счастье? Да нет. Семью, деток? Нет ведь, не дал. Ну, есть у тебя квартира. Машина. Да, есть. А семьи вот нет! И бабьего счастья тоже. Зачем ты уехала? Да, понимаю – столица. Возможности – да. Только вот… цена всего этого? А, Мариш?

– Хватит! – сказала Марина. – Это уж перебор, мам. Остановись!

– Это ты, дочка, остановись! – жестко ответила мать. – А то… как бы не было поздно, Марина!

Итак, на столе бутылка от виски «Блэк лэйбл». Пустая. Початая бутылка коньяка «Хеннесси 0,7» – полупустая, если быть точным. Ну, и еще порядочные запасы, выставленные на зеленом мраморном столике у окна. Там много всего и разного. Хватит надолго.

За окном сумерки, густые, плотные, не видно ни зги. Впрочем, за окно никто и не смотрит. Зачем? Зачем нужно смотреть в темноту, почти в черноту густого леса, на чернильное небо, усыпанное россыпями мелких, далеких звезд. На дольку лимонной луны. Незачем! Что нового они там увидят? Им хорошо здесь, дома. В теплой гостиной с мягким ковром, с потухшим камином, с молочным светом уютного торшера. Тихо играет блюз – Рэй-Чарльз. Совсем тихо. Аля лежит на диване и смотрит в потолок, чуть подпевая. Вероника свернулась калачиком, ноги у подбородка, руки обхватили колени. Она покачивает головой в такт мелодии и слегка улыбается. Почти незаметно. Женя спит на другом диване – ладонь под щекой, вторая рука на груди, словно она вот-вот поклянется и побожится.

Аля морщит лицо и сводит брови. Привстает с дивана на локоть.

– Ник! – зовет она Веронику. – Ты спишь?

– А? – Вероника встряхивает головой и с удивлением смотрит на Алю.

– А ты крепкая! – смеется Аля. – Не то что Братья Гримм. Сказывается деревенское прошлое, а, Ник?

Вероника трет глаза и, зевая, кивает.

– Ага. Наверное.

– А Женька сломалась. Интеллигенция! – хихикает Аля.

– А ты кто? – удивляется Вероника. – Ты уж у нас тоже – ик! – интеллигенция!

– Я – актриса! А это значит… Что не страшны мне ни горе, ни беда! Знаешь такую песню, Гиппократ?

Вероника мотает головой.

– Меня что-то тошнит, Аль! – она вскакивает. – Где у тебя туалет?

– Направо! – кричит Аля и тут видит, что Женя открыла глаза.

– Что? – вскрикивает та и садится на диване.

– В смысле? – переспрашивает Аля. – Все напились, а так ничего. Вон, Авиценна наш – блюет в сортире. Не хочешь присоединиться?

Женя мотает головой.

– Не-а. Чаю хочу. Очень хочу крепкого чаю с лимоном!

– Это запросто, – говорит Аля и встает с дивана. – А выпить не хочешь?

Женя смотрит на нее с ужасом и мотает головой.

– Я столько… отродясь не пила! Я вообще слабая на алкоголь. Типа чукчи. Даже от корвалола пьянею.

– Да ладно! Правда? – удивляется Аля и, качая головой, идет на кухню.

Потом пили очень крепкий чай с сахаром и лимоном. Потом захотели кофе, тоже крепкого и сладкого. Открыли коробку конфет и съели минут за двадцать почти всю – причмокивая и прищелкивая языком.

– А с фундуком я уже ела. Оставь мне миндальную, слышишь! А пралине я ненавижу. Люблю, кстати, с повидлом. Помните, обычные ассорти советские, в прямоугольной коробке с тюльпанами? Так вот, эту коробочку, да с холодной водичкой, я могла уговорить за пару часов – под книжечку…

– А я такое говно ненавидела. У нас стопки лежали, деду и бабуле дарили. Бабуля потом по соседям носила, в поликлинику, в ЖЭК… Я любила булочки с маком. Помните такие, с коричневой глазурью? Она крошилась, обсыпалась, падала. А я эти кусочки со стола подбирала! А потом саму булочку… Влажную, чуть резиновую, а оттуда мокрый мак!

– А я – бублики. Те, настоящие. Плотненькие такие… Ломала кусочками и – лучше пирожного! И еще помните, помните? Калорийки с орешками и изюмом!

– Помню, по десять копеек! Изюм был кисленький, а корочка коричневая, блестящая – помните?

– Не помню, нет. Какие там булочки, какие бублики… помню кольца песочные. С орехами. По пятнадцать копеек. В буфете в кино. Их почему-то не брали. Брали эклеры, картошку. А кольцами брезговали. Только не мы. Мы копили – хватало обычно на два кольца и один стакан лимонада. Ну, мы и делили. Поровну. Коржик песочный крошился и сильно пах содой. А лимонада всегда не хватало. И весь сеанс ужасно хотелось пить. Я тогда мечтала – вот вырасту, и с первой зарплаты куплю себе три, нет, четыре бутылки «Буратино», два эклера и две картошки. И вот тогда оторвусь!