Шрифт:
Самые счастливые люди ночуют летом в сарае или на сеновале. Мы с Наташкой тоже спали в сарае среди старой мебели и стружек. Здесь пахло пересохшим мочалом и звенели одинокие комары.
Наташка большая выдумщица. У неё удивлённые голубые глазёнки, три веснушки на носу и мягкие волосы цвета белого хлеба. С локтей и коленок не сходят синяки и ссадины: споткнувшись, она обязательно ушибается локтями и коленками. Я долго жил на Севере, соскучился по ней и теперь всё старался делать так, чтобы ей было хорошо.
Забравшись под одеяло, мы гасили фонарик, придумывали приключения и слушали боюсек.
Боюськами Наташка называла лягушек. Они жили в пруду под горой и ночью кричали на разные голоса, как передравшиеся козлята. Наташка не верила, что это лягушки, уверяла, что они похожи на ёжика и что у них есть ушки и хвостик.
Однажды мы придумывали сказку про то, как боюськи пришли к нам в сарай и съели всё печенье. Вдруг кто-то затопал по крыше. Потом чихнул, слез и постучал в дверь. Наташка накрылась с головой одеялом и не смела дышать.
— Кто там? — заикаясь от страха, спросила она.
— Я, — ответил мальчишеский голос.
— Кто ты?
— Буба.
Это был толстый сын соседки Нюры. Он острижен наголо, и от этого уши у него кажутся слишком большими. Они у него тёмные от загара, а нос и щёки светлые, потому что с них облупилась кожа. Забавный он человек, этот Буба. Сказки он называет завирушками, а меня дразнит фантазёрником. Он верит только тому, что сам знает и видел.
— Засони! — сказал Буба. — Пошли из рогатки стреляться.
— Зачем ты топал по крыше? — спросила Наташка.
— А чего?
— А ничего. Никуда мы с тобой не пойдём, и не мешай нам спать.
— Вот ещё!
Буба отошёл и стал стрелять гальками из рогатки в стены и крышу.
До чего он упрямый, этот Буба! Недавно кто-то разбил стекло у соседей, а они нажаловались на Бубу. Мать налупила его и поставила в угол. Буба простоял до темноты, так и уснул в углу за сундуком, но ни за что не хотел просить прощения. С Наташкой они то играют, то дерутся, а через полчаса снова забывают о ссоре.
Стрельба из рогатки наконец прекратилась. Буба шуршал за сараем, запутавшись в кустах, ойкнул — видимо, обо что-то ударился. Засыпая, я подумал, что у него, наверное, кончились гальки.
Проснулся я от щелчка в ноздрю. Открыл глаза и долго не мог понять, где я. В щели струились тонкие солнечные лучи. Они пронзали полумрак сарая, как лёгкие шпаги. За дверью возился Буба; он просунул в щёлку зелёную трубку — пикан и плевался жёваными бумажными шариками. Я тихо подкрался к двери и, распахнув её, схватил Бубу за шиворот.
— Ну-ка, дай сюда пикан, — строго сказал я.
Буба зажмурился и присел, ожидая тумака.
Выбежала Наташка, голопузая, в красных своих трусишках. Она ещё не проснулась и протирала кулачками глаза. Спутанные волосы торчали у неё, как рожки.
— Вы во что играете? — спросила она удивлённо.
— В кто кого переупрямит, — вздохнул я и отпустил Бубу.
— Пойдём карасиков кормить, — позвала его Наташка.
Он несмело посмотрел на меня и достал из кармана баночку с червяками.
— Только смотрите больше двух червяков не давайте, — наказал я.
И они побежали в дом.
Бубе очень нравился наш аквариум с двумя учёными карасиками. Мы его поставили на окно, на самом солнечном месте. Если постучать по стеклу пальцем, карасики выплывут и затыкаются носами в поверхность воды.
Карасики у нас особенные. Я поймал их сапогом, когда работал в тайге с геологами. Переходил озерко — оно высохло, остались только ямы жидкой грязи — и оступился в яму. Еле выбрался из неё. В голенище трепыхнулся кто-то живой. Я подумал, что змея, и похолодел от страха. Затряс ногой. Вместе с грязью из голенища выплеснулись два золотых карасика. Они стали жить у нас в ведёрке, и геологи по очереди добывали для них червяков. А потом я привёз их домой для Наташки. В самолёте они заболели и плавали в стеклянной банке кверху брюшками. Но дома я пересадил их в аквариум, и они быстро ожили.
Наташка разрешила Бубе самому покормить карасиков. Он бросил червяков в аквариум. Карасики испугались и спрятались в траву. Буба прижался лицом к стеклу так, что у него расплющились нос и щёки. Он смеялся и подманивал карасиков, как собачонку:
— Фьють, губошлёпы, фьють…
Потом они играли с Наташкой в троллейбус и ни разу не поссорились.
— Папа, пусть Буба ночует с нами, — попросила Наташка. — У нас ведь хорошо.
— Пусть, — согласился я.
И даже обрадовался. В этот вечер я как раз собирался рассказывать Наташке про Муравьёв — как они доят своих коров, разводят грибы и запасают мёд в специальных муравьях-бочонках. Буба, конечно, не поверит и скажет, что я это придумал. А я покажу ему книжку, где про это написано. Я тут же представил, как он раскроет от удивления рот и будет долго моргать светлыми своими ресницами.
Буба сказал, что рано ложиться спать не привык. Было уже темно, мы сидели на взгорье и смотрели на пруд. В тёмной воде дремала луна, такая же яркая и румяная, как на небе.
— Вот если бы вычерпнуть из пруда луну и пересадить в наш аквариум… — размечталась Наташка. — А в аквариуме она будет круглая или квадратная?
Я представил себе карасиков в румяной лунной воде и тихо засмеялся.
— Трёхугольная будет! — хихикнул Буба. Он стал загребать пыль босыми ногами. — Химики вы. Бабушкины сказки с картинками.
— И не сказки, и не с картинками, — обиделась Наташка. — И всё равно мы её достанем.
— Как?
— Очень просто, — ответил я. — Ведром.