Чтение онлайн

— Более чем, — бросила Мара.

Она смотрелась изможденной: видно, вложилась в эксперимент не меньше меня.

Вернулся, как и было велено, ровно через час. Нервы успокоились, но лишь на внешнем уровне. На глубине снова и снова переживал потрясение.

Мы собрались уже не в «комнате вечности», а в кабинете Роу. Мара отсутствовала. Юдит куталась в плед, словно ее трясла лихорадка, и пила горячий глинтвейн. Один раз я даже расслышал стук зубов о край бокала.

— Что ж, — начал доктор, придвинув к себе диктофон. — Надеюсь, оба участника эксперимента пришли в себя? Да, Юдит?

Девушка кивнула.

— Как я и предупреждал, выйдя из гипнотического транса, вы не будете помнить увиденное и пережитое. Разве что самое сильное ощущение непосредственно перед пробуждением. Но ничего страшного: сеанс записан на диктофон, и вы услышите свой собственный рассказ. И восстановите в деталях произошедшее, с нашей с Норди помощью. Для начала скажите, как вы себя чувствуете?

— От… — девушка запнулась и закашлялась. Она отпила глоток из бокала и произнесла, хрипло, но внятно: — Отвратно.

— Чудно! — подхватил доктор. — То есть не то чудно, что отвратно, а то, что помните свои последние ощущения. Итак, давайте поподробнее. Ваше состояние в момент пробуждения?

Юдит заговорила, медленно и четко проговаривая каждое слово:

— Пробуждение было безрадостным. Ломило виски, давило в темени, едко щипало в уголках глаз, во рту залег тяжелый привкус чего-то металлического. Последнее ощущение, о котором вы меня предупредили, было на редкость мерзким: адская смесь ярости, ужаса и отчаянья. И еще я кого-то проклинал. Ко всему прочему, сильно болела левая сторона груди.

— А сейчас? — быстро спросил доктор.

— И сейчас еще болит. Ноет, — Юдит потерла грудь под пушистым пледом и поморщилась.

Роу пощелкал кнопками диктофона и что-то отметил в своем блокнотике.

— Прошу прощения, — бросил он девушке. — Очень уж интересные результаты, хочется зафиксировать по свежим следам. И какие же у вас ощущения сейчас, спустя час после сеанса? По-прежнему тяжко? Сеанс получился на редкость сильным, и вы, конечно же, нуждаетесь в немедленной вербализации пережитого и психологической поддержке.

— Благодарю вас. Ломота в висках и тяжесть в темени стали слабее, но совсем не улетучились. Дышать стало легче, мысли потекли более связно. Но адская смесь эмоций не желает рассасываться. И в мозгу будто продолжает стучать кувалдой: «Будь ты проклят! Сучье семя, выродок, будь ты четырежды проклят!..» Ну и грудь, как я уже сказала, скулит и ноет, словно старая рана в непогоду.

— Пре-красно! — Роу вновь склонился к блокноту.

— Что ж тут прекрасного? — не согласился я. Но был проигнорирован обоими.

— Доктор, скажите честно: я покончила с собой? Точнее, покончил — ведь я был мужчиной, это я знаю точно. И всегда знала, с детства.

— Почему у вас сложилось такое впечатление?

— Ну как же? Последнее ощущение: предельное отчаянье и дикая ярость. Именно в таком состоянии отбрасывают ногой табурет или посылают пулю в рот.

— В рот? — заинтересовался психоаналитик. — У вас было ощущение выстрела рот? Осталось соответствующее болевое ощущение?..

— Нет, я же уже сказала, и даже дважды, что болит грудь. Левая сторона.

— Тогда при чем тут рот? Грудь — это ближе к истине.

— Значит, я выстрелил в сердце. Не так надежно, как в рот или висок, но романтичнее, — она грустно улыбнулась. — Знаете, я всегда подозревала, что в прошлый раз ушла добровольно. Ваш сеанс не открыл мне ничего принципиально нового. Видимо, мне повезло: имелось огнестрельное оружие. Охотничье ружье, как мне смутно помнится.

— А основания? — оживленно перебил ее Роу. — Основания для таких подозрений?..

— Дамоклов меч суицида висел надо мной, сколько себя помню. Висит, — поправилась она. — С чего бы иначе мне оказаться на Гиперборее? Такое ощущение, что это врожденное. Да и по логике кармы похоже: следующее воплощение у самоубийц обычно еще тяжелее, чем было. Задачи те же, условия хуже. Разве не так?

— Что ж, ощущение верное, — психоаналитик удовлетворенно потер ладошки. — Почти. Действительно, эмоции, испытываемые в последний миг перед смертью, окрашивают всю последующую жизнь. Это установленный факт. Но вы немного ошиблись. Вы не кончали с собой в прошлой жизни. Случилось нечто более тяжкое.

— Неужели бывает что-то тяжелее самоубийства? Шутите?

— Отнюдь. Бывает нечто потяжелее, и это именно ваш случай, милая Юдит. К сожалению. Но напрягите же фантазию, попробуйте догадаться сами. Норди, а вы догадались?

— Да. Кажется.

— Неудивительно: со стороны проще. Итак? — Роу воззрился на нее с выжидательной улыбкой.

Но Юдит не оправдала его ожиданий.

— Напрягаю изо всех сил. Но тщетно. Впрочем, вот: долгая мучительная казнь. Четвертование, котел с кипящим маслом, протыкающий насквозь кол…

— А ваши проклятия, значит, обращены к палачу?

— При чем тут палач? Он простой исполнитель. Видимо, я проклинал того, кто меня оклеветал или предал, тем самым отправив на казнь.

— Версия интересная. Но ваша прошлая жизнь, к счастью, протекала в те времена, когда подобных зверств уже не было. А главное: вы бы тогда запомнили сильнейшие телесные муки. А не только душевные.

— Вы правы. Из телесных мук только боль в груди, но это, конечно же, не тянет ни на колесование, ни на кипящее масло. Значит, самоубийство — как квинтэссенция душевных мук. Ничего другого в голову не приходит. Предел душевных мучений — в этом меня никто не поколеблет — то, что испытываешь, перед тем как казнить самого себя.