Чтение онлайн

— Черт с тобой — пусть два!… Ну, действуй!— Никандров пожал мне руку.— Характеризовать тебе Анто нова не буду. Сам видишь — вымогатель. А так дядька добрый.

— Ты к себе в горотдел? Погоди минуту… Щукин!

Товарищ Щукин!— крикнул майор Антонов, открыв дверь в коридор.

— Зачем?— недовольно спросил Никандров.

— А обои?

— Сам привезу. Раз обещал…

— Э, не!— рассмеялся майор Антонов.— Знаешь, как сказал некий философ? «Добрые деяния никогда не следует откладывать: всякая проволочка неблагоразумна и часто опасна»… Поедете с товарищем майором, Щукин,— приказал он вбежавшему между тем в кабинет низкорослому крепышу со старшинскими погонами.— Он вам обои даст — два рулона, И прямо их ко мне! Никому ни кусочка, пусть хоть в ногах валяются.

— Так точно!— рявкнул старшина…

Они ушли. Майор Антонов посмотрел на меня, усмехнулся:

— Представляю, как забавно выглядит со стороны вся наша торговля! Но мы в самом деле погибаем от безбумажья. Протоколы, постановления, ордера… До войны были всевозможные печатные формы, а ведь те перь ничего. Все от руки, от руки… Кстати, как у вас почерк?

— Вроде, нормальный. В школе не жаловались…

Он стал расспрашивать меня о ноге, о фронтовой всячине, о родных… Я отвечал немногословно, не распространяясь, и одновременно приглядывался к начальнику отделения.

Пока мы трусили в кошевке, майор Никандров рассказал мне кое-что об Антонове. В прошлом ответственный работник следственного аппарата наркомата внутренних дел, он за какой-то служебный проступок был незадолго до войны понижен в звании и послан «на укрепление» сюда, в этот промышленный город. Жена не захотела оставлять московскую квартиру, не поехала с ним. Так и живет бобылем, без семьи, и до сих пор за все время ни разу в Москве не был, хотя возможности представлялись. Больше того, наркоматские друзья дважды устраивали ему перевод на более высокие

должности поближе к столице, с перспективой вернуться на старую работу. Но он каждый раз решительно отказывался.

Было Антонову лет за пятьдесят. Сухой, подтянутый, с резкими прямыми бороздами вдоль удлиненного лица, он чем-то здорово смахивал на Дон Кихота, но только без бороды и усов. Да и в глазах не горел фанатичный огонь, как у рыцаря печального образа. Наоборот, небольшие его глаза, теплые, внимательные, смягчали его в общем-то суровое лицо. Лишь временами в них появлялось какое-то необъяснимое и непонятно чем вызванное ледяное презрение к собеседнику, и тогда, что бы Антонов ни произносил, все звучало едко и обидно, даже самые обыкновенные слова, сами по себе нисколько не обидные.

В отделении, как я успел заметить в первые же дни, Антонова уважали, но не любили и, по-видимому, побаивались, хотя в обращении с подчиненными он был вежлив, никогда голоса не повышал и всех нижестоящих по званию и должности называл только на «вы». Просто существовала некая стена отчуждения, по одну сторону которой был Антонов, по другую — все остальные работники отделения, от постового милиционера до рыхлого, брюзгливого заместителя начальника. Считалось, что Антонов задается, что никак не собьет с себя наркоматскую спесь. Может быть, он действительно был человеком совершенно другого круга и ничто его с нами, кроме служебных интересов, не связывало. Никого к себе не приближал, со всеми держался одинаково розно. Говорили, он дружит лишь со старым адвокатом, эвакуированным из Ленинграда. Такая дружба тоже выходила за общепринятые рамки; милицейские работники обычно были в приятельских отношениях с прокурорскими, судейскими, но никак не с защитниками. Наоборот, к ним относились с недоверием, ожидая подвоха,

предвзято, с открытой или скрытой неприязнью, в лучшем случае — безразлично. А тут на тебе — сам начальник отделения!…

Но все это я узнал позднее. А во время нашей первой, довольно пространной беседы меня удивило и даже встревожило только одно: начальник отделения, будто нарочно, ни одним словом не коснулся моей будущей работы, Словно не на должность меня принимает, а так, расспрашивает обо всем понемножку от нечего делать.

Лишь заканчивая беседу со мной и уже послав секретаршу за старшим оперуполномоченным, который должен был несколько дней подержать меня для практики возле своей персоны, Антонов сказал веско, постукивая карандашом в такт словам:

— Я хочу, чтобы вы запомнили две

вещи. Первое. В ходе розыска вы обязаны точно и подробно фиксировать все обстоятельства, как говорящие против обвиняемого, так и в его пользу. Все против, все за,— еще раз подчеркнул он.

— И второе. Вы человек в городе новый, поэтому предупреждаю особо: здесь, в нашем районе, где находится цех «Б», неважных и мелких происшествий быть не может. Каждое дело, каким бы незначительным оно ни представлялось, надо рассматривать, помимо всего прочего, еще и в таком аспекте: а не тянется ли от него какая-нибудь ниточка к цеху «Б»?

— Но я ничего не знаю о цехе.

Совсем ничего?— спросил майор недоверчиво.

— Что секретный цех — и все.

Я ждал подробностей, но их не последовало.

Значит, вы знаете почти столько, сколько и я,— он не отрывал от меня пытливого взгляда.— Засекреченный цех, производящий особо важную продукцию,— вот самое главное…

— Можно, товарищ майор?

Вошел немолодой, лысоватый, с шарообразным черепом офицер — старший лейтенант.

— Старший оперуполномоченный Фрол Моисеевич

Попов,— представил его майор Антонов.— Вот ваше но вое пополнение — лейтенант Клепиков.

— Очень приятно!

Его обозначенный одной прямой линией рот раздвинулся в улыбке, и это тотчас же вызвало сейсмические явления на всей тонкой желтой коже лица, натянутой на череп явно неподходящего размера. Поползли одна на другую пергаментные складки на щеках; мне даже показалось, что я услышал сухой шелест. Белой полосой обозначился хрящ посреди мясистого пористого носа, дернулись назад треугольные уши почти без мочек. Затем все это совершилось еще раз, только в обратном порядке, когда старший лейтенант перестал улыбаться. И я сразу узнал его.

— Мы уже встречались, товарищ старший лейтенант!

— Где, разрешите спросить?— вежливо поинтересо вался он, внимательно присматриваясь.

— В клубе железнодорожников.— И так как он про должал смотреть на меня вопрошающе, уточнил:— На танцах.

— А,— только и вымолвил он, захлопнув с глухим стуком безгубый, как у лягушки, рот.

Антонов тонко улыбнулся:

— Похаживаете на танцы, Фрол Моисеевич?

— Оперативное задание, товарищ майор.— У него заскрипели сапоги.