«...Расстрелять!» – 2
Шрифт:
Дима с видимым удовольствием положил трубку, Повернулся к комбату и вежливо сказал:
– Свистуйте в политотдел, товарищ майор. Начпо вас вызывает завтра к пятнадцати часам.
После этого он ушел проводить политзанятия.
Дежурный по части окобурел. Майор-комбат – тоже. Такого подлежа от этого щенка он не ожидал.
Майор напрягся, пытаясь извлечь из себя что-либо приличное моменту, зверски расковырял себе ум, но ничего не придумал – так силен был удар, – он сказал только:
– Ах ты, погань! – и пошел готовить себя к начпо. Весь день у комбата все валилось из рук. Ночью он не сомкнул глаз.
В шесть утра комбат сел в утренний поезд. Пять с половиной часов езды до города Владивостока он посвятил напряженным думам: как вывернуться, что врать? О лютости и человеконенавистничестве начпо он был наслышан и хорошо знал, что чем ничтожнее повод, тем тяжелее могут быть последствия.
Выйдя из поезда, комбат окончательно пал духом. Не помня как, он добрался до штаба и три часа болтался под окнами.
В пятнадцать часов он прошел в приемную начпо. Выждав длинную очередь различных просителей, он зашел в кабинет и представился:
– Товарищ контр-адмирал, майор такой-то по вашему приказанию прибыл.
Начпо оторвал от бумаг злые глаза и взглянул на комбата своим знаменитым пронизывающим взглядом, под которым человек сразу же вспоминает все свои грязные делишки, вплоть до первого класса средней школы, и холодно промолвил:
– А я вас и не вызывал, товарищ майор. Пятясь задом, комбат исчез из кабинета и несколько минут в приемной думал только одну думу: как все это понимать?
Скоро до него дошло.
– У, сукин кот! Убью, гадом буду, убью!.. – и далее комбат, обратясь к египетской мифологии, снабдил Диму такими родственниками, что и в кошмарном сне не привидятся.
Всю обратную дорогу комбат посвятил идиотизму сложившейся ситуации.
Он собрал весь свой лоб в горсть и принялся думать: как при всем идиотизме сохранить себе лицо.
Через пять с половиной часов он вышел из вагона с болью. От сильных раздумий он вывихнул себе разум. Он ничего не придумал, И не сохранил себе лицо; вся часть ржала неделю, стоя на ушах.
Глухонемой
Начальству иногда становится нечего делать, и тогда оно, начальство, идет гулять, чтоб, скорее всего, послушать свой внутренний голос. Древние полководцы гуляли только поэтому. И если во время прогулки начальству встретится подчиненный, оно будет мучиться и вспоминать: что же оно до подчиненного еще не довело.
И даже если оно не будет мучиться, все равно встречаться с начальством вредно.
Адмирал шел и думал о том, как все-таки мало осталось служить.
– А жаль, – буркнул он вслух, – сколько бы еще… наворотил.
«А впрочем, жить осталось еще меньше», – продолжал мыслить адмирал.
И в этот момент он увидел матроса, тот глотал слюну и готовился отдать честь.
Чужое волнение всегда бодрит. Адмирал почувствовал бодрость и захотел поговорить с народом.
– Почему не стрижен? – громко спросил адмирал и добавил почти по-человечески: – Как фамилия? Из какой части?
Матрос скривил запотевший рот, вытаращил глаза, судорожно повел руками, сунул палец в рот, зачем-то облизал его и загукал – глухонемой.
– О Господи! Кого только не присылают на флот! – огорчился адмирал.
Ему как-то не хотелось сразу смириться с мыслью, что человек может потерять дар речи не от встречи с ним, а просто так – от рождения.
Он начал вспоминать, что ему известно из азбуки глухонемых, и ничего не вспомнил.
– Ну-ка, голубь, пойдем-ка, – сказал адмирал. Он взял матроса за руку и повел за собой. Адмирал привел его к себе в кабинет и усадил напротив. Помолчали.
«Интересно, чей он? – думал адмирал. – Нужно собрать всех».
И собрал всех своих подчиненных. Когда все расселись, он спросил у всех:
– Чей это матрос? – и ткнул пальцем в глухонемого, Матрос тупо смотрел перед собой, чему-то улыбался и время от времени гукал.
Молчание подчиненных потихоньку надоело адмиралу. Он поднял каждого и спросил:
– Твой?!
– Нет, – ответил каждый.
– Посидим, – предложил адмирал, – может, вспомним? Других предложений не поступило. Вспоминали до полуночи. С каждым часом все напряженней. Подчиненные ерзали на стульях.
«А-а, сволочи! – злорадствовал про себя адмирал. – Не нравится?»
Ровно в полночь матрос гукнул в последний раз, встал и сказал:
– Я из кочегарки. Мне на вахту пора.
Адмирал открыл свой самый зловещий глаз и сначала пригвоздил им, а затем поднял съежившегося начальника тыла.
– Врет! Он все врет! Своих всех знаю, – зачастил начальник тыла и прижал для чего-то руки к груди.
– А может, это диверсант? – предположили бдительные. Бдительные не спали – бдили.
«Идиоты», – покосился на бдительных адмирал, а вслух сказал:
– Очень может быть.
– Я ночью в кочегарке, а днем – сплю, поэтому меня никто не знает, – затараторил матрос.
– Понятно, – вздохнул адмирал, – поэтому-то ты и не стрижен. Всем ясно, почему он не стрижен?
– Ясно, – ответили все и как-то сразу поднялись.
– Сидите-сидите, – ядовито улыбнулся адмирал, – я еще не кончил.
Кончил он глубоко за полночь, когда прочно всадил в каждого чувство вины. Кончать в таких случаях особенно приятно.
– Ну и рожи у них были, – хмыкнул адмирал уже под одеялом, – о-от сволочи…