Чтение онлайн

Уже на следующий день Ангелина Ароновна по обыкновению разминала суставы театральному коридору, сама того не замечая, как перешагивает «В тихом омуте» и перескакивает «Кто бы мог подумать?!». Чего уж там до глубокомысленных кривотолков и завистливых молв, если даже тяготеющий к кочеванию цветок недоумение заставило отвернуть от тлеющего свободой окна пурпурные шапочки. Тогда Геля Штерн во второй раз обрела прозвание Фиалка. Но это значило для неё не более, чем ничего. Главное, её заметил он.

– Ангелочек, ну ты просто превзошла сама себя! – Бордюров со всей мужицкой силою оторвал голодный взгляд от куриной ножки в сырном кляре, сфокусировался на печальном лике невесты и растянул умасленные губы.

Душевно так, без подтекстов и прочих коннотаций. Совсем как в далёком и прекрасном прошлом, когда сердечко стучало аки застигнутый грозой путник, рассчитывающий на спасение в том доме, душа рассыпалась на лепестки, а непреодолимое желание обморока било под колени.

От улыбки завмастерской млели все женщины от мала до велика. Особенно, конечно, надрывались те, которые от мала, но Ангелине обстоятельства сии надежду совершенно не ломали. И даже не карябали. Она однажды всё для себя решила: если не с ним, то и не с кем! Никогда! Пускай он для всех остаётся милашка Сан Саныч, для Гели он всё равно её Боренька....

– Вредно это, Боренька, – вздохнула она, протягивая жениху бутерброд с маслом.

– Не вреднее жизни, Ангел мой! – сиял от предвкушения Бордюров.

А ведь были времена, когда с таким вот сладострастием завмастерской впивался не в кусочек белого, а во вполне себе цельных блондинок-студенток. Не во всех сразу, разумеется, всё ж таки он член Партии, смаковал по одной. И всегда по любви.

– Распущенность и непостоянство, – говаривали злопыхатели.

– Чувство. Высокое чувство! – задыхался пленённый свежей красоткой Бордюров, перепрыгивая ажно через две ступеньки разом.

Он мчался на крыльях любви к любви текущей. Мимо сочувствующих неустроенности и ревнующих к востребованности, мимо скрипучих перил, разломанных стульев, мимо рожающего побег цветка, мимо фиолетовой головы молодого преподавателя стиховедения. А нога в ногу за ним неслась репутация Казановы и, прости Партия, бабника.

– Ничего не поделаешь, – вздыхала Ангелина, разгоняя танцующую на просвете пыль. – Таков удел всех творческих натур.

Шли годы, ломались судьбы. Взрослели бывшие и молодели нынешние. Партия, подцепив антисоветские настроения, раскашлялась на большой и маленькие осколки. Ныла поясница. Ступеньки под несущими располневшую стать ногами скрипели с особым усердием. Радостно фиолетовый стёрся до тоскливо мышиного.

По училищу, словно опытный эксгибиционист в истёртом о протест плаще, гулял дух демократии. Александр Александрович всё слабее и даже как-то равнодушнее обнимал талию новой музы. Не столь держал, сколь держался. Вместе с прихотью набежавших годков победоносный настрой кромсали его коллеги, поменявшие местами большинство с меньшинством. Бордюров крайне неохотно принимал выписанный Михалсергеичем крах СССР, морщился, тошнился, сказывалось побочное действие – распад стыда. В отличие от других работников искусства, что беззастенчиво шествовали под ручку со своими фаворитами.

– Эх, не тот союз к развалу привели, – скрипел вставными зубами Александр Александрович вслед главному режиссёру Коромыслову, что минутой ранее тёрся творческими ланитами о щетину будущего кинокумира.

Не хотел Боренька, даже очень боялся, что и в его сердце останется одна единственная женщина по имени Мельпомена. Но и это обстоятельство почему-то не придавало поясам младых спутниц обжимательной притягательности.

– Я вам помогу, не возражаете? – Геля Штерн, тряхнув осеребрившимися локонами, резво подскочила к завмастерскому, что подобно слепому котёнку, ищущему защитницу-мать, тыкался в замочную скважину кабинета.

Справедливости ради, «котёнок» был ровно до второго подбородка нагружен сценариями и поправками к оным. И, если прибавить возмущение разгулом народовластия, становится ни капли незазорно признать, что Александр Александрович пытался открыть дверь обратной стороной ключа. Нет-нет, это вовсе не происки возраста.

– Не возражаете? – с тревогой переспросила Ангелина у жевавшего молчание Бордюрова.

Обихоженные руки отпустили связку и крепче взялись за сценарии. Женские сухие пальчики быстро отыскали нужный ключ. Дверь, полностью разделяя курс на тишину, беззвучно отворилась.

– Боренька, я тебе вместо сахара в чай медку накапаю, не возражаешь? – Ангелина промокнула финиш трапезы запахом ошпаренной облепихи.

Боренька улыбнулся. Боренька не возражал. С того самого прозаичного момента: ни против ухаживаний, рождённых не его инициативой, ни против того, чтобы отдать ей свои ключи, ни против одной единственной на всю оставшуюся жизнь, ни против женитьбы, ни против Бореньки. Особенно не против Бореньки.

Всё! Баста! Нет больше старого ловеласа Сан Саныча. Хватит уже, пожил своё. Теперь пришёл черёд без полмесяца мужа Александра Александровича Бордюрова. А вот, чтоб и тот пожил своё и желательно как можно дольше, дюже не охочий до врачей Боренька не возражал и против Центра кардиологии.

Салатовый домик отрешённо ярчил промеж унылого хай-тека. Неуместно цветное здание совершенно не смущали ни задумчивый взгляд некоего мужчины, ни бесстыдно сверкающая на солнце пуговица его жилета, что в одиночку боролась с напирающим животом. Последний представитель московского модерна давно привык тому, что является родителем любого зачатка внимания. По крайней мере на этой улице. А что уж там потом – вызывает интереса меньше прежнего. За своё долгое бытие домик успел забиться впечатлениями по самый чердак.

Однажды, в самом начале века предыдущего, один очень известный архитектор, что награждал каждое своё созидание фирменным знаком, решил в кой-то веки поработать не на заказ, а душевного порыва ради. Возвёл ажно четыре этажа благородного кофейного цвета, ассиметричные по высоте и ширине окна упрятал в причудливые наличники, по фасадам разбросал маскароны упитанных купидонов и женские лица, сомнительной для века нынешнего притягательности. Здание получилось изрядно красивым и оттого сугубо дорогим. Архитектор с каждым взглядом на своё детище неизбежно приходил к мысли, что отсутствие творческих ограничений – это, безусловно, хорошо, но не менее прекрасно было бы иметь материальную конкретику. Душа хоть и термин вдохновляющий, пахнущий мистикой и источающий загадочность, а скольких, казалось бы, не имеющих её индивидов одним своим упоминанием заставляет трепетать?! Однако ж миром правят деньги. Ибо содрогания вполне тривиального желудка – вещь, куда более понятная.