Чтение онлайн

— Видишь ли, Умберто, в последний раз я записал диск по собственному вкусу на свадьбу Оскара, ты его знаешь. Так его жена меня чуть не убила. Эта музыка понравится Кристине, ведь для нее и устраивается свадьба.

— По-твоему, мне не следует жениться? — спросил Умберто.

— Не знаю, но для тебя я записал другой диск, который ты должен слушать днем и ночью до самой свадьбы.

Даниэль вручил другу загадочный диск в красном конверте, на котором было написано: «Эффект Б.».

— Кто такой Б.? — спросил Умберто, начиная нервничать. — И почему я должен слушать его днем и ночью?

— Б. — это, естественно, Бетховен. Ты слышал про «эффект Моцарта»?

— Нет, а что это такое?

— В тысяча девятьсот девяносто седьмом году один американский музыковед по имени Кэмпбелл — как название супа — выпустил весьма спорную книгу «Эффект Моцарта», где излагал теорию, по которой музыка Моцарта, особенно фортепьянные концерты, на время улучшает интеллектуальные способности. Так как Бетховен — это Моцарт в кубе, я утверждаю, что музыка Бетховена втрое эффективнее.

— Эффективнее в чем?

— В принятии важнейших решений в жизни человека — к примеру, стоит ли жениться.

— Ты думаешь, что, слушая Бетховена, я поумнею и отменю свадьбу?

— Не знаю, но я твой друг, — чтобы его слова звучали проникновенно и искренне, Даниэль положил руку на плечо Умберто, — и хочу испробовать это средство, чтобы после свадьбы ты меня не упрекнул: «Почему ты не помог мне, негодяй?»

Умберто открыл футляр и недоверчиво уставился на диск, словно это было снадобье, приготовленное алхимиком.

— А что со мной будет, когда я вставлю эту… эту штуковину в свой проигрыватель?

— С тобой случится то же, что бывает при употреблении лекарств, которыми лечат болезнь Альцгеймера. Они стимулируют передачу нервного импульса в клетки мозга. Ты почувствуешь, что музыка меняет твое душевное состояние и улучшает то, что психологи называют пространственно-временным восприятием, то есть способность вырабатывать и осмысливать сложные решения, наподобие тех, что встречаются в математике, искусстве или стратегических играх вроде шахмат.

— Понял, — сказал Умберто; его подозрительность уступила место любопытству.

— Если не возражаешь, я продолжу, — сказал Даниэль. — Чтобы ты понял, что речь идет не о промывке мозгов и я не посылаю сигналов твоему подсознанию с целью сорвать твою свадьбу. Это просто музыка… Бетховена.

Умберто вставил диск в проигрыватель, и при первых же звуках музыки на его лице расцвела улыбка.

— Мне нравится, — признался он, устраиваясь поудобнее на диване. — Что это за пьеса?

— Соната фа минор, опус 2, № 1 — одна из визитных карточек Бетховена после его переезда в Вену. Это, несомненно, дань уважения Моцарту. Любой из современников Бетховена мгновенно понимал, что она вдохновлена симфонией соль минор KV 183, [2] творением Амадея. Хотя речь идет о сочинении молодого человека — к моменту создания сонаты Бетховену исполнилось двадцать четыре года и его мятежный дух еще не проявился во всей полноте, — эта соната меня восхищает, потому что в ней ярко выражен его высокомерный и вместе с тем притягательный характер. Бетховен появляется во дворце своего мецената, князя Лобковица, с музыкой, которая как бы говорит: «Я умею сочинять, как Моцарт, но пойду дальше, потому что я Людвиг ван Бетховен».

— Я и не знал, что Бетховен был задирой, — сказал Умберто, в очередной раз поразившись глубине музыкальных познаний друга.

— Да, был. Начать свою карьеру в Вене с этой сонаты означало… — Даниэль попытался подыскать сравнение вроде тех, что для большего педагогического эффекта приводил на занятиях со студентами. На это у него ушло не больше нескольких секунд. — Это как если бы профессиональный юморист решился рассказать анекдоты о войне аудитории, привыкшей к телесериалам. Бетховен вырастал в символических дуэлях с Моцартом и Гайдном и выходил из них победителем. В отличие от Брамса, первая симфония которого настолько тесно связана с бетховенским стилем — нередко ее даже называли «десятой», — что он четырнадцать лет не мог ее закончить: страх, что его будут сравнивать с «великим глухим», парализовал его творческие силы. Ты слышишь меня?

Умберто, разумеется, не слышал. Он впал в своего рода музыкальный транс, и Даниэль, рассудив, что выводить из него Умберто не то чтобы опасно, но явно некстати, решил потихоньку покинуть его дом, не потревожив задремавшего друга. Прежде чем закрыть дверь, он произнес, обращаясь не столько к Умберто, сколько к самому себе:

— Да будет тебе известно, что я всегда считал Кристину потрясающей девушкой.

Кабинет Дурана, подобно кабинетам всех начальников, имеющих возможность выбирать, располагался в верхней части здания, откуда открывался вид на парк. Попасть к нему можно было только через секретаршу, однако в обеденное время весь персонал отсутствовал, и двери были распахнуты настежь. Кому придет в голову грабить отделение музыковедения с самым маленьким на весь университет бюджетом?

Прежде чем пройти в кабинет начальника, Даниэль решил заглянуть в ближайший туалет, чтобы освежить лицо. Из-за самой встречи, а также из-за того, что Дуран решительно отказался сообщить по телефону причину, по которой он его вызывал, у Даниэля появились ненавистные ему симптомы волнения: учащенное сердцебиение и потливость. В последнее время он работал над книгой о Бетховене, пренебрегая расписанием занятий и злоупотребляя всеми ресурсами отделения, кроме денежных. Он опасался, что Дуран станет читать ему нотации или даже со всеми формальностями известит его об увольнении. Не исключал он и самого ужасного: Дуран сообщит ему, что из-за сокращения бюджета это жалкое отделение решено упразднить.

Немного успокоившись, он без стука — дверь была распахнута — вошел в кабинет Дурана. Тот говорил по телефону. При каждом посещении его кабинета внимание Даниэля неизменно привлекали две вещи: то, что Дуран независимо от времени года никогда не снимал пиджака или пальто, отчего казался у себя в кабинете простым посетителем, а также его поразительное сходство с Сильвио Берлускони, еще не сделавшим пересадку волос. Дуран остался таким же лысым, каким был прежде итальянский политик (ныне демонстрирующий густую шевелюру без единого седого волоса), да он бы и ни за что не подвергся подобной косметической операции просто потому, что не отважился бы появиться на людях в роскошной бандане, какой повязал голову неподражаемый премьер-министр сразу после пересадки. В отличие от Берлускони Дуран не хотел быть смешным. Впрочем, неясно, была ли безупречная порядочность декана, отличавшая его от двойника, следствием моральных убеждений или того неоспоримого факта, что нецелевое использование до крайности скудных фондов отделения музыковедения потребовало бы сверхъестественных способностей.