Чтение онлайн

Тридцать три: черт возьми! Треть века — неужели я действительно все это прожил? Выкарабкавшись из-под одеяла, я поплелся на кухню варить кофе.

Недавно по телевизору я смотрел ток-шоу с участием знаменитого и очень пожилого актера. Актер жаловался на возраст:

— В детстве я просыпался, умывался, выбегал на улицу, болтал с друзьями, запускал голубей, бегал на речку, дергал девчонок за косы… каждый день успевал переделать огромное количество важных и интересных вещей.

— А теперь?

— А теперь жизнь строится так: Новый год, Новый год, Новый год…

В голову лезли мысли насчет того, что тридцать три — это все-таки не семнадцать. Больше половины моих одноклассников просто не дожило до этого возраста. Вождение авто в пьяном виде. Прохождение воинской службы в чересчур горячих точках страны. Попытка сделать бизнес не на том, на чем стоит его делать. Банальные суициды. Но в основном, конечно, наркотики. А я вот жив. Накануне дня рождения положено подводить итоги. Наверное, уже сегодня в моей биографии есть что-то такое, чем можно гордиться. Я закурил первую утреннюю сигарету и стал воспоминать.

Сперва вспоминались всякие глупости. Типа того, что назад несколько лет я записывал пластинку вместе с группой «Би-2». Или что как-то мой портрет был вывешен в Эрмитаже. Или что в Москве торгуют футболками с моей фамилией на груди. Ну да. Все это было. Хотя вряд ли подобными вещами стоит гордиться. А тогда чем? Я сварил себе еще чашку кофе, выкурил еще сигарету. Ну да, я написал приблизительно пятнадцать книжек, и их перевели приблизительно на двадцать иностранных языков. В 1999 году я был признан лучшим журналистом Петербурга. В 2000-м — лучшим русским писателем. Вон за холодильником пылится бронзовый Достоевский — статуэтку вручили мне как автору лучшего книжного проекта в России. А если покопаться, то можно, наверное, найти и диплом, удостоверяющий, что программа, которую я делал для Пятого телевизионного канала, была названа «лучшим развлекательным шоу» во всем СНГ. Я курил сигарету за сигаретой и понимал: это не то.

За окном рассвело. Стол был заставлен чашками из-под кофе. Гордиться пыльными дипломами и статуэточками — какая нелепая идея! Я все еще торчал на кухне. Правильный ответ не находился. Жена поглядывала на меня с опаской. Я все сидел и думал: тридцать три — много это или не очень? За прошедшие годы мои ровесники успели обзавестись морщинами, лысинами, пивными животами, женами (некоторые — большой коллекцией жен) и детьми… кто-то — состояниями, большинство — долгами… мы успели накупить множество модных и нужных вещей, большинство из которых перестали быть модными еще до того, как мы выплатили за них кредит, а нужными, если честно, они не были и до этого… а потом вместо нас стало появляться какое-то еще поколение.

Следующее. Уже не мое.

Вряд ли у меня есть повод гордиться хоть чем-то из того, чем я обзавелся к своим тридцати трем. Но зато к этому возрасту я все-таки отыскал свою церковь. Нашел людей, которые знают, как жить правильно. Больше я не нашел ничего. Но больше мне ничего и не надо.

А потом священник через голову стянул облачение, монахини пригласили нас в соседнюю, маленькую, комнату, и все сели пить чай с пирожными.

Священник, улыбаясь, рассказывал, что время перед Рождеством — самое тяжелое время в году. Четыре мессы в день: для детей, по-английски, по-русски… плюс занятия с людьми… плюс недавно умер один прихожанин, нужно организовать похороны… и самое главное — исповедь… священники сидят в огромных неотапливаемых церквях и слушают, как грешники раскаиваются в совершенном… по много часов в день… неделя за неделей… такая вот жизнь.

Я вспомнил, как год назад он рассказывал о священнике, который был рукоположен еще до Второй мировой. Я спросил, как он? Как его здоровье?

— Недавно он умер. Помолился, вернулся к себе в келью и умер.

— Да? Соболезную.

— Братья не сомневались, что он — настоящий святой. Они клали ему, уже умершему, на руки бумажные иконки. Чтобы он последний раз их благословил. А потом похоронили его в монастырском дворике.

— А как можно понять, что человек стал святым?

— Разве это сложно? Тот, кто живет правильно, непременно станет святым.

Храм Святой Екатерины, прихожанином которого я являюсь, стоит прямо на Невском проспекте. Прямо на главной авеню моего города. Когда-то, столетие тому назад, это был самый главный католический храм Российской империи.

Накануне революции дома вокруг моей церкви составляли своего рода католический городок. Здесь была своя школа. Вернее, даже две — для мальчиков и для девочек. В школах преподавали лучшие профессора города. На органе моей церкви (лучшем органе столицы) играл молодой чиновник Министерства юстиции молоденький Петя Чайковский.

Потом все кончилось. Орган сгорел. Имущество было конфисковано. Последнего настоятеля моей церкви расстреляли в пасхальную ночь 1923 года.

Несколько раз я приходил в огромный церковный двор, гулял по его закоулкам и с тоской рассматривал трескающиеся стены. Господи! Сколько всего было! Сколько труда… сколько сил положено на то, чтобы построить все это. Люди отдавали церкви лучшее. Старались. В чем-то себе отказывали… и зачем? Где все это? Что от всего того осталось?

Только недавно до меня дошло: остался я.

Ничего не кончилось, потому что есть кому все это продолжать. Те, прежние, прихожане сделали свою часть работы. Я сделаю свою. Потом, когда я умру, придет кто-то еще…

Это не закончится никогда. Главное, чтобы каждый из нас сделал свою часть работы хорошо. Жить — это ведь не сложно. Просто жить нужно правильно — и тогда пойдет.

Служба закончилась, чай был выпит, петербургские доминиканцы разошлись по домам, а я все сидел в монастыре. Только перед тем, как попрощаться наконец с усталыми хозяевами, я все-таки не выдержал и еще раз спросил у священника: как это — жить правильно?

Священник улыбнулся:

— Ты действительно хочешь жить правильно?

— Да. Действительно. Это сложно?

— Ты ведь теперь доминиканец, да? Я открою тебе секрет. Большой доминиканский секрет. Вернее, даже два Больших Доминиканских Секрета.

— Два?

— Во-первых — всегда молись…

— А во-вторых?

— А во-вторых, никогда не прекращай молиться!

— Это все?

— Это все.

Я сказал: «Хорошо, я буду». Священник улыбнулся мне еще раз.